глава N

"…В этом море тьмы каждый огонек возвещал о чуде человеческого духа. При свете вон той лампы кто-то читает, или погружен в раздумье, или поверяет другу самое сокровенное. А здесь, быть может, кто-то пытается охватить просторы Вселенной…

А там любят.

Разбросаны в полях одинокие огоньки, и каждому нужна пища…

Горят живые звезды, а сколько еще там закрытых окон, сколько погасших звезд, сколько уснувших людей…

Подать бы друг другу весть. Позвать бы вас, огоньки, разбросанные в полях, — быть может, иные и отзовутся."

© Антуан де Сент-Экзюпери

Ранняя весна. Утренний туман окутывал окопы, словно саван, густой и вязкий. Грязь сочилась из-под солдатских сапог при каждом шаге, хлюпая, затекая в давно потресканные подошвы, постоянно напоминая об аде, в котором они существовали уже который год, если удавалось выжить. Френк Эрхарт. Съежился у стены окопа в поношенной шинели, от его нарочито спокойного дыхания в морозном воздухе образовывались облачка пара. С отточеной периодичностью он протирал запотевший перископ, всматриваясь в немецкие позиции, совсем недавно бывшие нейтральной полосой. Неожиданно раздался свист, а за ним оглушительный грохот артиллерийского снаряда, совсем близко.

Френк инстинктивно пригнулся, зажмурившись, вокруг него посыпались комья грязи и мешанина из обломков. Обстрел стих так же быстро, как и начался, ответа не последовало. Эрхарт обнаружил себя вжатым в стену окопа, предусмотрительно надетая каска съехала набок, сердце бешено колотилось. Каждый раз как первый. Несколько лет прошло, а он всё равно не мог до конца свыкнуться с обстрелами, вздрагивая от каждого громкого звука, который мог отдалённо напоминать разрыв снаряда. К фоновому ожиданию смерти в любую секунду не привыкнешь. Знакомый голос раздался совсем рядом и Френк медленно повернул голову на звук.

— Френк, ты там живой? — Джек пробирался сквозь слякоть, отодвигая руками упавшие доски и мешки с песком для укреплений стен, лицо его было перепачкано грязью и мелом. Он протянул руку и помог Эрхарту подняться, отряхивая того от налипшей грязи и поправляя каску. Оба были взбудоражены. Казалось руки Джека застыли на плечах товарища, пальцы с силой сжимали ткань шинели, он как будто удостоверялся, что Френк материальный, живой, стоит прямо перед ним и всё в порядке.

— Ещё бы чуть-чуть и разорвало, — прохрипел Френк, кашляя от набившейся в лёгкие пыли. Джек в ответ только кивнул, нечленораздельно хмыкнув и скользнул взглядом по лицу Френка, проверяя, нет ли каких-либо очевидных ссадин от осколков. Не заметив ничего подобного, он удовлетворённо улыбнулся, разжимая пальцы, как будто опомнившись, что уже долго держит его за плечи. Улыбка, правда, не отразилась во всё ещё тревожном взгляде. Хлопнув Френка по плечу, будто разрывая оцепенение, Джек отвернулся, "надевая" привычную маску стоицизма, которую они оба поддерживали. Иначе не выжить.

— Пошли, — сказал Джек чуть тише, привычно. — Нальём тебе чаю. Нашему повару удалось раздобыть немного сухих листьев, которые почти сойдут за настоящий Эрл Грей. По цвету, по крайней мере. — Он повернулся и заторопился к небольшому блиндажу в глубине траншеи, подальше от развороченного окопа и бдительных глаз вражеских солдат.

Блиндаж был тесным и затхлым, освещённым единственной мерцающей свечой. Но он всё же был лучшим местом, чтобы перевести дух. В нём не было холодного, пронизывающего до костей, ветра, как в открытых траншеях. Несколько других солдат из их подразделения, что в прочем было ожидаемо, уже заняли этот блиндаж. Они сидели, сгорбившись, молча курили или делали вид, что дремали. Обменявшись с ними кивком, и осведомившись о том, остался ли "драгоценный" чай, Джек достал из сумки две жестяные кружки и половником налил горячую коричневую жидкость. Он передал одну Френку, уже успевшему сесть в самом углу блиндажа и их пальцы снова соприкоснулись, на этот раз более осознанно. Был повод. Чай был водянистым и горьким, жалкая замена настоящему, но он был горячим. Френк бережно обнимал кружку ладонями, позволяя теплу проникать в вечно холодные пальцы. Он старался ни о чём не думать, молча наблюдая за Джеком, сидящим рядом. Джек в этот момент не обращал на него внимания, погружённый в свои мысли, его взгляд был прикован к мутной жиже в собственной кружке, но Френк чувствовал тяжесть его беспокойства. Оно отличалось от беспокойства других солдат и только Эрхарт знал, что на самом деле мысли Джека были далеко не о том, когда закончится война, а как он попал сюда и каким способом сможет вернуться обратно. В его мыслях часы превращались в дни, дни отличались лишь сменой часовых на посту, направлением траншей, которые нужно было рыть и регулярными, уже пугающими больше, чем звуки стрельбы, перерывами артиллерийского огня. На пороге блиндажа появился их сержант. Это не было редкостью, но неожиданным было выражение его покрытого морщинами лица, которое расплылось в одобрительной улыбке.

— Как вы тут, все живы? У меня для некоторых из вас хорошие новости! Эрхарт, Росс, — он кивнул в сторону Френка и Джека, — получили трёхдневный отпуск. Завтра на рассвете не пропустите транспорт в город. Глотнёте свежего воздуха, и хоть запомните, как выглядит солнце и относительно мирная жизнь. — Он козырнул, хлопнул ладонью по дверному проёму и исчез так же быстро, как и появился. В блиндаже повисла ошеломлённая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра из щели двери. Френк и Джек переглянулись, и между ними промелькнула какая-то искра — надежда, недоверие. Остальные заворчали от зависти, но Френк едва их слышал. Мысли его уже лихорадочно крутились, фантазируя о настоящей кровати, горячей еде и, может быть, только может быть, нескольких часах без постоянной угрозы смерти.

— Три дня, — выдохнул Джек, и смысл этих слов показался ему незнакомым, каким-то волшебным. Он наконец перевёл взгляд на Френка, и тревога в его глазах сменилась осторожным, полным надежды блеском. — Это... это больше, чем я ожидал. — Френк слабо улыбнулся, впервые за, казалось, целую вечность. — Да. Нам бы не помешало немного отдохнуть. — Он допил чай, металлический привкус вдруг стал терпимее. Мысль о сне без липкого холода на дне траншеи, пробирающего до ломоты в костях была достаточна, чтобы почти заставить его плакать.

Утреннее путешествие в город в военном грузовике, обшитом брезентом, было изматывающим своей тряской. Но эта тряска была несравнима с той, которая была от взрывов. Дороги были разбиты, их подбрасывало в кузове каждый раз, когда колёса наезжали на особо высокую кочку, но в остальном пейзаж разительно отличался от унылой, перекопанной грязи фронтовых линий. Они проезжали мимо полей, где только-только начинали пробиваться первые нежные почки весенней зелени, мимо причудливых каменных домов, из труб некоторых даже клубился дым. Люди не уходили, до последнего оставаясь в своих жилищах даже под угрозой быть раздавленными вместе с домом от какого-нибудь шального снаряда. Джек сидел, прижавшись лицом к пологу брезента, выглядывая из грузовика. Впитывал в себя пейзажи Франции и вид редких мирных жителей, спешащих по своим делам, – мир, совершенно не похожий на тот, что они оставили позади и тот, в котором он жил. Френк же, напротив, прислонился к холодной металлической стенке грузовика, закрыв глаза. Он не смотрел на окрестности, эти виды ему были знакомы. Он представлял себе то, как наконец-то выспится в реальной кровати, в тепле. Джек внезапно выпрямился, словно очнувшись, когда они проезжали по лоскутному плетению начинающиих зеленеть полей. Он указал на далёкую ферму с обрушившейся крышей, стоящую на кромке леса.

— Смотри, — пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к Френку. — Так тихо. Даже слышно птиц. — Френк хмыкнул в ответ, пейзаж его не интересовал. Его мысли были сосредоточены на роскоши кровати с матрасом и одеялом, не пахнущими плесенью и потом. Настоящая подушка, может даже набитая гусиными перьями. Эта мысль стала настолько чуждой, что казалась сном. Простая роскошь – не спать в сантиметрах от оттаивающей грязи, каждый день рискуя заработать себе воспаление легких – притягивала сильнее любого вида. Вместе с другими счастливчиками, получившими отпуск, их высадили на городской площади.

Записку от сержанта они передали старосте города и тот объяснил им на смеси французского с английским местоположение дома, в котором их расквартировали вдвоём, Не только, как солдат одной роты, но и по записке сержанта, как друзей.

По извилистым мощёным улочкам, мимо закрытых ставней магазинов и изредка местных жителей, которые смотрели с усталым равнодушием или даже сочувствием, но всё же обходили их стороной, двое молодых людей, стараясь не торопиться, вышагивали в сторону их временного жилища. Воздух здесь был другим — меньше кордита, плесени и гниения, больше сырого камня, свежего хлеба, навоза и чего-то едва уловимо цветочного, возможно где-то уже распустились первые весенние цветы. Джек впитывал всё это, вертя головой по сторонам и обращая внимание на каждый новый звук и вид за поворотом. Ему всё было в новинку в отличие от Френка, тот вырос в похожей среде в Англии и чего-то разительно нового для себя не замечал, добродушно мыча на комментарии товарища о том, как здесь красиво, несмотря на опустошение.

Дом оказался небольшим, с покосившимся крыльцом и маленьким садом на заднем дворе, за которым никто не ухаживал, вероятно, с начала войны. Ключ от двери оказался спрятан под подоконником, но запирать дом не было нужды — кроме мебели красть было нечего. В парадной пылинки плясали в слабом дневном свете, проникающем сквозь грязные окна. Оставшаяся от прежних хозяев немногочисленная мебель была накрыта чехлами, но Френку было всё равно. Он с грохотом бросил рюкзак на пол и провёл рукой по пыльной поверхности деревянного стола, как будто уверяя себя, что всё это реально и не исчезнет. Прошёл к двери в предполагаемую спальню и задержав дыхание, открыл её. Его взгляд был прикован к двум небольшим кроватям у стены.

— Кровати, — сказал он с ноткой благоговения в голосе. — Настоящие кровати. — Он не стал распаковывать вещи, просто развернул свою плащ-палатку на ближайшей кровати и завалился на неё, полностью одетый, даже не снимая ботинок. С его губ сорвался довольный вздох человека, который выиграл в лотерею. Джек, однако, никак не мог успокоиться и последовать примеру друга. Он расхаживал по маленькой комнате, шаркая ботинками по пыльным половицам. Выглянул в окно, наблюдая за жизнью горожан – вдали от окопов, но всё ещё тронутых тенью войны.

— Френк, не разлёживайся, пойдем в паб или бар, как их тут у них называют, не в курсе. — сказал он, отворачиваясь от окна. — Нам нужна нормальная еда. Сухпайки в лагере и крысам не сгодятся. — Он подошёл к кровати и подтолкнул Френка коленом в бедро. — Сержант упоминал о пабе неподалёку. Или это всё таки бар, не важно. Главное сказал, что пироги там сносные и пиво всё ещё не разбавленное.

Френк недовольно застонал, переворачиваясь на спину и приоткрывая один глаз. — Неужели еда не может подождать? Я только-только устроился тут поудобнее!

— Ради Бога, чувак, мы уже несколько месяцев не ели ничего горячего, кроме как консервов из жестянки, — настоял Джек, и в его голосе послышалось отчаяние, которое никак не было связано только с тем, что он был голоден.

— Ладно, высплюсь на том свете. — Френк вздохнул, показушно протяжно и мучительно. Поднявшись, он провёл рукой по своим взъерошенным светлым волосам, приглаживая их и смахивая приставшие пылинки. — Но если пирог окажется таким же отвратным, как наш сухпаёк, виноват будешь ты. — Он бросил на Джека взгляд, который должен был быть строгим, но его смягчил едва заметный намёк на улыбку.

Джек лучезарно улыбнулся в ответ, его прежнее отчаяние растворилось в чистом, неподдельном восторге. Он буквально подпрыгивал на цыпочках от того факта, что они пойдут в новое место вдвоём и попробуют новую для него еду. — У меня хорошее предчувствие насчёт этого места. — Он придержал дверь для Фрэнка, величественно жестикулируя и отвешивая поклон, несмотря на зашарпанный, пыльный коридор. — После вас, сэр Эрхарт.

Паб представлял собой прокуренное, но уютное помещение, пахнущее сырой шерстью, старым деревом и обещанием вкусной еды. За несколькими столами сидела горстка других солдат и всего пара горожан. Они заняли небольшой шаткий столик в углу, и Френк не став медлить, попросил две пинты местного тёмного пива им двоим. Первый глоток стал откровением – насыщенный и солодовый, совсем не похожий на жидкий эль или кислое вино, к которым они привыкли в окопах. Принесли пироги – великолепное творение с золотистой корочкой и довольно щедрой начинкой из говядины. Джек откусил добротный кусок и блаженно закрыл глаза. — Ну? — пробубнил он с набитым ртом. — Я же говорил, золото. — Френк согласно кивнул, откусывая свой, при этом уже успев опустошить первую пинту пива. Одна быстро превратилась в две, затем в три. Тепло распространилось по телу Френка, прогоняя пробирающий до костей холод, который он носил в себе месяцами. Было бы ошибкой даже думать о сравнении окопного вина с этим замечательным пивом, хотя по крепости оно и уступало. Плечи Френка, обычно вечно напряженные, словно он постоянно готовился к удару невидимого противника, начали расслабляться. Румянец прилил к его шее и ушам, окрашивая кожу приятным, здоровым цветом. Он откинулся на спинку стула, и на его лице появилась непривычная для него широкая улыбка, обнажившая зубы, удивительно белые, учитывая те условия, в которых они жили.

— Знаешь, Джек, — пробормотал он, понизив голос до заговорщического шёпота и наклоняясь ближе. — Эта война... всё это чушь сраная. — Он неопределённо махнул кружкой, выплескивая пиво на стол. — Просто кучка зажравшихся чинуш, отправляющая нас, бедолаг, под обстрел и на верную смерть. — Джек смотрел на него, и в его груди тоже разливалось тепло, правда никак не связанное с алкоголем. Френк был открытым и располагающим к себе в таком состоянии лёгкого опьянения. Хмурый, неприступный вид и твёрдый контроль, который он сохранял в окопах, исчез, сменившись беззаботным, юношеским обаянием, которого Джек никогда не видел до этого. И болтливостью. Слова Френка лились из него непрерывным потоком, набирая силу с каждым глотком. Он был уже не просто солдатом; он был философом, комиком, пророком и его публикой, слушателем, последователем, был Джек.

— И эта грязища! — воскликнул он, ударив по столу для пущей убедительности. — Она живая, говорю же. Пытается окутать нас целиком, пока мы спим в окопах и сожрать. Прямо как Веном, про которого ты говорил, правильно вспомнил? — Он издал хриплый смешок, слишком громкий для тихого гула паба. Сидя напротив, Джек пытался улыбнуться, подыграть, но его взгляд был прикован к пухлым губам Френка. То, как двигались его губы когда он разговаривал или смеялся, то, как он высовывал кончик языка, чтобы слизнуть пивную пену с верхней губы. У Джека пересохло в горле. Ему вдруг стало душно, тепло паба превратилось в невыносимый жар, который окрасил его щёки румянцем. Откуда такие мысли вообще возникли? Он опустил взгляд на свой недоеденный пирог, внимательно изучая слоеную корочку. Нужно было отвлечься, перестать слушать Френка, перестать думать и доесть уже этот несчастный пирог. Френк в очередной раз громко, слегка хрипло рассмеялся, что вызвало раздраженные и слегка недоуменные взгляды остальных посетителей. Казалось, всегда тревожный, боящийся осуждения окружающих Эрхарт не заметил этого или не обратил на это внимания. Он наклонился вперёд, опираясь локтями на липкий стол, его карие глаза, с отливом в зелёный, обычно такие острые и настороженные, теперь стали мягкими и рассеянными.

— А ты, — сказал он, ткнув пальцем в сторону Джека. — Свалился неожиданно из ниоткуда и всегда такой чертовски жизнерадостный. Как чёртов спаниель, которому только что сказали, что он хороший мальчик. — Он искренне хихикнул над собственным сравнением. — Тебе это всё не надоело? Неужели не хочешь поскорее обратно в своё мирное время?

— Френк, потише обо мне, пожалуйста. — Джек почувствовал, как краска сильнее приливает к его щекам. Он отвернулся, доедая остаток пирога, но слова Френка успели закрепиться где-то глубоко внутри. Он никогда не считал себя жизнерадостным, скорее наоборот. Но после того, как его сюда забросило, появилось внезапное желание и мотивация продолжать жить. Выжить не только ради себя. Ради Френка тоже. Их обоих. Между тем, палец Френка вычерчивал на столе понятные только ему узоры, размазывая липкий остаток пива, которое он же и расплескал в самом начале. Резко поднял взгляд. Прищурился, глядя на Джека, склоняя голову набок, словно птица, изучающая особенно интересное насекомое.

— Ну? Сидишь с видом побитого щенка, — пробормотал Френк, снова улыбнувшись, на этот раз ехидно. — Отвечай на вопрос. Обратно не хочешь? — Он наклонился ближе, и расстояние между ними словно сжалось, шум паба растворился приглушённым гулом на фоне. Джек видел крошечные золотые искорки в карих глазах Френка так близко, что мог их пересчитать. Видел уже успевший зажить шрам над бровью — деталь, которую замечал сотни раз, потому что сам его и оставил. Росс почувствовал сильное, головокружительное желание протянуть руку и прикоснуться к нему, провести по этой розовой линии подушечкой пальца. Наверное дело всё таки в алкоголе.

Внезапная интенсивность взгляда Френка, близость его лица, исходящее от него тепло – всё это было слишком. У Джека перехватило дыхание, и его накрыла волна паники, острая и холодная. Это же был Френк, его друг, его ничего не подозревающий товарищ. Напиться в пабе – это одно, а позволить своим мыслям блуждать по опасной территории – совсем другое. Он резко откинулся назад, создавая между ними столь необходимую, пусть и шаткую, дистанцию.

— Так, – пробормотал Джек, кашлянув, голос его прозвучал чуть напряжённее, чем он хотел. — На сегодня хватит пива. Нам обоим. — Он встал из-за столика и вытащил из кармана несколько монет, оставляя их на столе – этой суммы было более чем достаточно, чтобы покрыть пироги и четыре пинты. — Нам нужно как следует отдохнуть, вечером ещё есть дела, а ты уже чутка перебрал. — Он намеренно соврал, вечером не было никаких дел, но пьяный Френк не будет допытываться и просто согласится.

Путь обратно к дому был медленным, возможно из-за усталости, а возможно потому что кто-то бесцеремонно повис на Джеке. Френк фальшиво напевал, небрежно перекинув руку через плечо Росса для устойчивости. Его слова были тихим, пьяным бормотанием на ухо Джеку, непрерывным потоком бессмысленных и неясных вопросов.

— А знаешь, Джек, у тебя красивые руки, — пробормотал Френк, вскользь проводя пальцами по шее Джека, делая вид, что просто хочет поменять положение руки, чтобы покрепче держаться за него. — Сильные руки. Хороши для копания траншей. И ещё много для чего. — Он снова хихикнул, и звук эхом разнесся по тихой улице. Челюсть Джека была сжата почти до скрежета зубов, он не отрывал взгляда от дороги впереди, всё его тело было напряжено. Каждое прикосновение, каждое невнятное слово казалось последней каплей, ещё чуть-чуть и он взорвался бы как тот самый артиллерийский снаряд. Он чувствовал жар от тела Френка, запах пива в его дыхании, и это сводило его с ума. Ему хотелось оттолкнуть Эрхарта, сказать ему заткнуться, но в то же время хотелось притянуть его ближе. Из школьных уроков истории он помнил, что отношения между мужчинами в начале 20 века были очень противоречивой штукой. Конфликт в мыслях был наравне физической боли. В тот момент, когда за ними щёлкнула дверь, притворство закончилось. Пьяная нежная чушь, блуждающие прикосновения, то, как Френк продолжал всем своим весом наваливаться на Джека, – всё это достигло кульминации. Джек резко взмахнул руками, но не для того, чтобы отпихнуть Френка, а чтобы высвободиться из его хватки и схватить за плечи. Толкнув его, Джек с неожиданной для его комплекции силой, прижал Френка спиной к входной двери спальни, и этот звук глухо раздался в маленькой пыльной комнате. Френк удивлённо вздохнул, широко раскрыв глаза, но не испугавшись, губы его округлились в пьяном "О". Игривая пьяная ухмылка исчезла, сменившись замешательством и любопытством. Он не пытался освободиться, только почти инстинктивно схватил Джека за запястья.

— Джек, — выдохнул Френк, его голос был низким и хриплым, отчего по спине Джека пробежали мурашки, в очередной раз подтверждающие его отношение к Френку. Такого выражения лица Френка, Джек никогда раньше не видел. — Ты чего?

Джек не ответил, ухмылка на его губах, была резкой, даже злой, полной противоположностью его обычному жизнерадостному поведению. Он увидел проблеск понимания в глазах Эрхарта. Одна рука Джека, двинулась с плеча вверх по шее, нарочито медленно, его ладонь обхватила горло Френка. Он не сжимал, не было нужды, чувствуя, как бешено стучит пульс Френка под его пальцами, совпадающий с его собственным сердцем.

— Ещё одно твоё слово или действие по отношению ко мне и мы перестанем быть друзьями. — Слова прозвучали больше как угроза, чем приглашение, но Джек надеялся, что после этого Френк остепенится. Зря надеялся.