глава 2

Ваня наблюдал, как Саша, словно на автомате, отсчитывает ступени крыльца. Каждый шаг давался ему с трудом, будто он переступал через невидимые барьеры. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тона, которые Саша обычно пролистывал, не замечая. Сегодня же он задержал взгляд, и в его глазах на мгновение мелькнула искра, которую Ваня успел почти забыть.

— Помнишь, как мы с тобой воровали яблоки у старушки Петровой? — Ваня решил рискнуть, нарушить хрупкое равновесие. — Ты всегда лез на самую верхушку, а я ловил тебя, если ты падал.

— А ты всегда говорил, что это последний раз, — тихо ответил Саша, но в его голосе не было прежней надрывности. — И я верил.

Они шли по узкой улочке, где старые дома, казалось, смотрели друг на друга из окон. Тишина между ними была не той, что раньше, полной напряжения и недомолвок. Теперь это была тишина, сотканная из воспоминаний и хрупкой надежды. Ваня не давил, просто шёл рядом, его присутствие было твёрдым, как камень.

— Здесь, — Ваня указал на неказистую дверь с облупившейся краской, — моя квартира. Ну, была.

Саша остановился, глядя на знакомый подъезд. Казалось, время здесь застыло, сохранив ту атмосферу, от которой он бежал. Он чувствовал, как знакомый холод пробирается под кожу, но в то же время слышал голос Вани, который говорил: «Я верю в «сейчас».

— Зайдём? — спросил Ваня, и в его голосе не было принуждения, только приглашение. Саша кивнул, и они шагнули в полумрак подъезда. В воздухе витал запах пыли и чего-то ещё — запаха прошлого, которое, казалось, так и не отпустило.

Запах пыли и сырости ударил в нос, когда они переступили порог. Каждая ступенька скрипела под ногами с какой-то обречённостью, будто умоляла не подниматься выше. Ваня не включал свет, и Саша благодарил его за это — знакомые очертания стен казались менее страшными в темноте.

Квартира встретила их тем же порядком, что был здесь много лет назад. Книги на полках стояли ровно, чашка на столе была на том же месте, пыль на подоконнике лежала ровным слоем, как снег, нетронутый ветром. Саша провёл пальцем по поверхности, оставляя дорожку.

— Ты ведь знал, что я вернусь, — сказал он, не оборачиваясь.

Ваня стоял в дверях, скрестив руки на груди. В полумраке его глаза блестели, как у кота, который знает, где спрятан клад.

— Я знал, что ты придёшь тогда. Не сейчас.

Саша развернулся. Между ними было всего несколько шагов, но это расстояние казалось непреодолимым. Он смотрел на Ваню, и в этом взгляде было всё: горечь, вина, и то, что он не решался назвать вслух.

— Я был идиотом.

— Ты был молодым, — поправил Ваня, делая шаг вперёд. — Это не одно и то же.

Скрип половицы прозвучал как выстрел. Ваня подошёл ближе, остановился совсем рядом, и Саша вдруг почувствовал, как тот же холод, что преследовал его по пути, сменился жаром в груди. Ваня протянул руку и коснулся его плеча, едва ощутимо, как первый снег.

— Я верю в «сейчас», — повторил он слова, которые говорил ещё тогда, в их последний разговор. Голос его был тихим, но в этом голосе можно было утонуть. — и верю, что многое может измениться.

Саша отошел, надеясь найти хоть что-то, что могло бы напомнить о прошлом. Но Ваня это заметил и тяжело вздохнул. Он зашел в одну из комнат, где Петров, судя по всему, искал те самые зип-пакеты с белым порошком.

— И не пробуй искать. Когда тебя увезли в центр, я приехал и все выкинул, чтобы у тебя не было этой чертовой мании к этому дерьму, — сказал Бессмертных.

— Да бля… Вань, ты серьёзно?..

— Более чем.

Саша только обреченно махнул рукой. Он уже понял, что Ваня не шутит. Этот бесконечный поиск чего-то, что могло бы принести облегчение, оказался напрасным. Белый порошок, который раньше был его единственной отдушиной, теперь был недоступен.

— Понимаю, что тебе сейчас хреново, — продолжил Бессмертных, — но ты должен понять, что это ради твоего же блага. Я не мог позволить тебе снова вернуться в тот ад. Ты сам знаешь, как ты себя вел, когда был под кайфом.

Саша молчал. Он прекрасно помнил все те ужасные моменты, когда его жизнь превратилась в полный хаос. Но сейчас, оказавшись в этой ситуации, он чувствовал себя еще более потерянным. Что ему теперь делать? Как жить дальше без своей "мании"?

— Не переживай, — Ваня положил ему руку на плечо, — мы что-нибудь придумаем. Вместе. Ты не один. Помнишь, как мы мечтали открыть свою мастерскую? Может, вернемся к этому? Это тоже своего рода "кайф", только другой.

Саша наконец поднял глаза. В глазах Вани он увидел не осуждение, а искреннюю заботу и поддержку. Впервые за долгое время он почувствовал проблеск надежды. Может быть, Ваня прав. Может быть, есть другой путь.

Саша глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Идея с мастерской звучала, конечно, заманчиво. Вспомнились дни, когда они с Ваней, еще юнцы, с горящими глазами обсуждали будущие проекты, чертили эскизы, мечтали. Тогда мир казался огромным и полным возможностей, а жизнь — захватывающим приключением. Теперь же всё это казалось таким далеким, почти нереальным.

«Мастерская…» — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. Это было что-то реальное, осязаемое, что-то, что можно было создать своими руками. А не та иллюзия, за которой он гнался, разрушая себя. Ваня, видя его замешательство, улыбнулся.

— Да, мастерская. Помнишь, как мы хотели делать крутые штуки из дерева? Или, может, что-то более технологичное? Твои руки золотые, Саша. Ты всегда умел что-то создавать. Это тебе тоже по кайфу будет, я уверен. Только теперь этот кайф будет тебе помогать, а не разрушать.

Саша снова опустил взгляд, но теперь в нем не было прежней безнадежности. Была неуверенность, страх перед неизвестностью, но и тоненький, едва заметный лучик любопытства. Он представил себе запах дерева, звон инструментов, процесс создания чего-то нового. Это было совсем не то, что он знал раньше, но, возможно, именно это ему и нужно.

— Я… я не знаю, Ваня. Это так давно было. И я… я больше не тот, кем был. — Ты тот, кто справился. Это уже очень много, — мягко ответил Ваня, сжимая его плечо. — А остальное — нарастет. Мы вместе. Помнишь?

Саша посмотрел на друга. Усталость все еще лежала на его лице, но в глазах уже теплился огонек. Он не знал, получится ли у них, но впервые за долгое время у него появилось что-то, за что можно было ухватиться. Что-то, что не обещало мгновенного забвения, но могло подарить новую жизнь.