глава 1, часть 2

Сражается он хорошо или плохо — неважно, но он гражданский. И Фёдор давал клятву защищать абсолютно каждого, кто не носит статус стража. Даже тех, кто раздражает своей самоуверенностью.

Достоевский выскакивает из укрытия, на ходу разрезая пару снарядов ловкими круговыми движениями лезвия, бегая зигзагом и уклоняясь от скверны, с грохотом врезающейся в землю и оставляющей после себя глубокие воронки, разбрасывая по пути пыль, землю и камни, царапающие щёки.

Он догоняет незнакомца, который, кажется, и не спешит подбираться к монстру ближе, а лишь наслаждается игрой в вышибалы — убьёт его снарядом или он всё-таки уклонится, продолжая делать свои ловкие манёвры из кувырков.

— Надо же, ты всё таки пошёл за мной! — Восклицает он, и на его лице появляется подобие улыбки, больше похожей на хищный оскал, пока очередной снаряд пролетает в миллиметре от его тела.

— Я отвлекаю, ты бьёшь, — невозмутимо отвечает Фёдор, даже не глядя на своего неожиданного и не очень желанного союзника. Меч в его руках безостановочно крутится, словно в танце, точными и выверенными движениями разрезая каждую сферу.

— Или, — мужчина делает резкий выпад вперёд, разрезая разом три летящие на него снаряда широким ударом, сгибаясь до самой земли, с улыбкой, полной удовольствия, — я бью, а ты просто стоишь и смотришь. Красивый план, не правда ли?

Фёдор холодно косится на него, хмурясь. Под ногами хрустит гравий, на одежду оседает каменная и кирпичная пыль, лезет в нос и глаза противным покалыванием слизистой.

— Ты, кстати, тоже красивый.

Достоевский замирает.

— Что?

Пролетевший мимо снаряд задевает скулу, обжигая, и по ней течёт тонкая струйка алой крови.

Бурлящее внутри раздражение скоро, кажется, закипит.

— Осторожнее, — ухмыляется мужчина, поворачиваясь в профиль, оставляя для обозрения лишь растянутые губы и острый нос, пока Фёдор сводит брови к переносится настолько, что, кажется, почти морщится, сжимая челюсти до боли в зубах.

— У меня нет времени на твои игры.

Мужчина лишь ухмыляется, кинув на него свой острый взгляд, который вполне себе можно было бы назвать самоуверенным, если бы этот человек весь целиком не источал от себя непоколебимую решительность, основанную на этой наглой развязанности. Он продолжал двигаться дальше, пока в далеке уже начинала виднеться огромная тёмная фигура монстра. Достоевский небрежно стирает пальцами кровь, перехватывая удобнее рукоять меча, и срывается с места.

Фёдор много раз дрался с кем-то в паре. Он умел подстраиваться под чужую скорость, чужой стиль и технику. Не мешаться, но помогать, работать слаженно и чётко, не тратя лишних слов, сдерживая собственные планы и стратегии, которые подразумевают лишь одного стража — его самого.

Но этот человек не поддавался ни одной из привычных схем.

Он двигался рвано и непредсказуемо — нырял в атаку, когда надо было отступать, и отскакивал, когда Фёдор уже готов был прикрыть его. Он не смотрел на союзника, не ждал сигнала, не сверял дыхание и чужую готовность. Он действовал так, будто Фёдора вовсе не существовало — абсолютная самонадеянность и какая-то дикая решительность, отрицающая абсолютно все законы и стратегии техники боя.

— Ты не умеешь работать в паре, — бросает Фёдор, когда наконец догоняет его, на мгновение спрятавшегося за кирпичную стену, чтобы перевести дыхание.

— А ты умеешь? — Мужчина улыбнулся через плечо, и в его голосе прозвучало что-то острое, почти колкое. — Ты привык быть один. Я вижу это по тому, как ты движешься.

Фёдор не отвечает, продолжая наблюдать за скверной, потому что делиться правдой совсем не хотелось. Не сейчас, не с тем, не в разгар боя.

Вокруг витала поднявшаяся столбом пыль, залезая в ноздри и глотку, и во рту стоял неприятный привкус гари. Одежда липла к влажному телу, смольные волосы слиплись в отдельные пряди. Фёдор делает медленный выдох через рот, лишь на секунду прикрыв глаза, позволяя длинным чёрным ресницам коснуться щёк, и перехватывает меч крепче.

Они выбежали к монстру одновременно, не сговариваясь — с разных сторон. Тварь была огромной, выше любого здания, с телом, покрытым наростами, и множеством щупалец, которые хлестали воздух, разрушая вокруг себя здания. Достоевский хмурится — это скверна третьего или даже второго ранга. В последнее время их появление становится всё чаще.

Фёдор выбрал стратегию — быструю, точную, проверенную тысячами битвами. Он решил обойти монстра по дуге, вынуждая его повернуться и открыть уязвимую зону на боку, чтобы потом нанести несколько смертельных ударов. Но его неожиданный союзник даже не посмотрел на него. Он просто рванул прямо на тварь, кувырками и прыжками уворачиваясь от атак, которые в любую секунду могли бы стать смертельными.

Фёдор вздохнул уже в который раз.

Монстр заметил его первым — слишком яркая мишень, слишком шумная. Огромное щупальце взметнулось в воздух и обрушилось вниз, туда, где только что стоял безумец. Но тот уже отскочил, перекатился по земле и вскочил в другом месте, продолжая улыбаться.

Тварь развернулась, и в этот момент мужчина нанёс небрежный, нечеловечески быстрый размашистый удар.

Его меч вошёл в плоть твари сбоку — глубоко, в сочленение щупальца. Чёрная кровь мерзкой вязкостью брызнула на одежду, но он не остановился. Незнакомец вытащил клинок и нанёс второй удар, туда же, расширяя рану.

Монстр взвыл — тошнотворно, громко, так что заложило уши.

Щупальца и снаряды метались во все стороны, разрушая всё на своём пути, и Фёдор метнулся вперёд, расчищая себе путь быстрыми взмахами клинка, срезая конечности скверны.

Фёдор никогда не встречал такую технику боя, как у этого мужчины.

Меч в его руках вертится, словно ничего не весящая бамбуковая палочка — движения настолько быстрые хаотичные, настолько дикие и непредсказуемые, что казалось, будто это совсем не человек, а озверевшее подобие людского вида. Его стиль — сплошь внезапность движений, лёгких и пружинистых, словно вся его массивная фигура весит не больше валяющегося рядом кирпича.

Его длинные волосы в тугой косе развеваются от каждого движения хлёсткой волной, и внезапно от них звучит едва слышный тонкий звон — вплетённые в пряди маленькие, совсем незаметные колокольчики. Звон этот настолько чистый и нежный, который можно заметить только во время агрессивного боя, сражаясь бок о бок, что глаза Фёдора невольно расширяются от контрастности граней этого совершенно загадочного человека. Внутри груди что-то вспыхивает, но Достоевский быстро подавляет это под натиском свирепого боя.

Этот мужчина не боится атак, подставляясь под них, словно ищет собственный смерти, получая кровоточащие раны с извращённым удовольствием.

Его бой, его стиль, его техника — всё говорит о чём-то странном, чужеродном, необузданно диком, что-то отдалённо напоминающем из самых глубин памяти, но Фёдор никак не может вспомнить, что это.

Скверна открывает своё слабое место на спине, разворачиваясь к незнакомцу всем туловищем. Достоевский видит — вот оно. Он прищуривается, разгоняется, ныряет вниз под щупальца, лавируя, и делает чёткий и выверенный удар, вгоняя меч прямо в нарост, словно ключ в замочную скважину, под идеальным углом и градусом.

Тварь замерла на мгновение, бурлящим звуком поражая их перепонки, а потом начала оседать. Медленно, как рушится старое здание, с грохотом и треском, поднимая тучи пыли. От неё шёл горячий зловонный пар.

Фёдор стоял, тяжело дыша, и смотрел, как огромное тело монстра падает на землю, превращаясь в чёрную вязкую массу. Пыль осела на одежде, на волосах, забилась в лёгкие, отдавая во рту горьким привкусом и хрустящим на зубах песком. Он резко выдыхает, переводя дыхание, и начинает недовольно осматривать одежду, на которую неприятными пятнами попали капельки чёрной, плохо отстирываемой крови монстра.

Незнакомец стоял неподалёку, опираясь на колени, и улыбался. Слегка вымученно, но абсолютно довольно.

— А ты... — начал он, и голос его звучал хрипотцой, осматривая практически полностью чистого и не раненного Достоевского, — ты всё-таки неплохо сражаешься под давлением.

Фёдор обернулся и смерил его безразличным взглядом. Вся одежда была в чёрной крови, застывшей на ткани мерзкими пятнами. Взгляд зацепился за разодранный рукав, кровь, сочащуюся из раны на плече и за эту странную улыбку.

— Ты ранен, — сказал он спокойно, переводя взгляд на его лицо.

— Пустяки, — мужчина махнул рукой. — Мне хуже не станет.

Достоевский снова опустил глаза на его рану. Рваная по краям, она сочилась кровью, капая на штаны и растекалась алым пятном на желтоватой рубашке. Этот мужчина силён — настолько, насколько вообще может быть сильным человек. Но он всё ещё остаётся гражданским, а клятва Достоевского продолжает жечь его грудь небольшим недовольством невыполненного обещания. Он вздыхает.

— Сядь, — говорит Фёдор холодно.

— Что?

— Сядь, я сказал.

Мужчина удивлённо хлопает светлыми глазами, и так его лицо кажется совсем юным. И он, впервые за всё это время их странного, непрошенного знакомства, слушается, видя абсолютно серьёзный взгляд напротив. Он садится на землю, прислонившись спиной к обломку колонны, скрещивая ноги, и поднимает голову. В глазах его блестели искорки смеха.

— Какой ты заботливый, — говорит он, хитро щурясь. — Я даже не знаю, как тебя зовут, а ты уже хочешь спасти меня от потери крови.

Фёдор опускается рядом на корточки, доставая из внутреннего кармана жилетки чистую ткань для перевязки.

— Ты гражданский, — спокойно отвечает он, разматывая ткань, не поднимая глаз на чужое лицо напротив, — Мой долг — защищать гражданских.

Битва кончилась, и сейчас Достоевский вновь надел на себя ту маску холодной отстранённости, которая сопутствует ему на протяжении жизни. Этот человек, сидящий раненым перед ним, неожиданно резко смог сорвать её на короткие минуты боя, вглядевшись во всю суть раздражения и почти злости от непривычного неповиновения, но сейчас Фёдор быстро вернул её назад, остужая расчётливым льдом весь пыл, поднявшийся внутри его души из-за разрушенной стратегии и перевёрнутого с ног на голову плана.

— Ах, вот оно что... — мужчина усмехается, тихо, слегка хрипло посмеиваясь.

Фёдор разрезает мешающую ткань на чужой рубашке ручным ножом и перевязывает рану быстрыми, чёткими движениями.

— Ты, кстати, тоже совсем не похож на человека с юго-востока. Слишком бледный, да и характером, уж прости, не южанин. Откуда ты?

Достоевский молчит, продолжая механически перевязывать рану. Чужой любопытный взгляд буравит его щёку и скулу, сочащийся истинным весельем.

— А если бы я не был гражданским, перевязал бы ты мне рану? — Не сдаётся мужчина и в его голосе звучит игривый смех и чистое удовольствие.

— Сам бы справился, — Фёдор делает тугой узел и встаёт, опираясь на ноги.

Он отходит от незнакомца на несколько шагов, ближе к свободному пространству, поднимает голову к небу, и его взгляд скользит между виднеющихся, словно в тумане, гор, запрятанных в полупрозрачных облаках. Солнце уже во всю золотит и освещает мир, слегка подпекая спину и чёрные волосы, и в его свете горы кажутся зелёными, покрытыми густым мхом.

Достоевский складывает клинок в ножны с тихим щелчком звенящей тонкой стали, медленно выдыхает через нос и тихо, одними губами, словно на выдохе, произносит осторожное «Хаку».

В груди ощущается отклик тёплым покалыванием и через несколько мгновений среди гор появляется тонкая, извивающаяся фигура.

— Куда ты там смотришь… — спрашивает незнакомец Фёдора, стоящего к нему спиной, но внезапно замирает, потому что в небе виден он.

Дракон.

Его дракон.

Он скользит в небе всем своим длинным телом, словно плывёт в воде — белый, переливается перламутром в лучах солнца, будто бы весь сотканный из драгоценных камней и лунного света. Он приближается, с той грацией, с тем первобытным превосходством, на которое способно только это высшее, совершенное существо.

Дракон подлетает, блистая развевающейся гривой и серебристыми высокими рогами, поднимающимся к самому солнцу, и Достоевский слышит сзади привычный восхищённый вздох, как бывает, когда люди впервые видят дракона настолько близко.

Внутри разливается тепло от воссоединения со своим небесным другом.

Он делает несколько шагов вперёд, начиная разбегаться, и как только Хаку приблизился к земле — на ходу запрыгивает на него, крепко хватаясь за рога, ни секунды не медля. Дракон, не останавливаясь в своём полёте, взмывает в воздух резким движением, и ветер отрезвляюще бьёт в лицо, освежая приятно развевая черноту волос и одежду. Фёдор опускает голову вниз, смотря с высоты полёта, всё больше набирающего высоту, и последнюю эмоцию, которую он видит на лице своего неожиданного союзника, человека столь странного и непривычного, это поражённое до глубины души восхищение.