глава 1

Александр Петров - парень, который слишком часто посещает реабилитационный центр вместо учебы, принимает запрещенные вещества вместо каких ни будь конфет или другой пищи, а вместо радости находится в состоянии эйфории. Он начал поглощать эту гадость еще с подростковых лет, когда все казалось просто пробой или “да это просто, как сахар”, но именно тогда это уже становилось зависимостью, от которой он не мог отказаться. Вечно прятал в тайне от родителей, которые видимо уже начали это подозревать: его доброта с ноткой юмора и умением слушать стало пропадать где то под пеленой апатии и раздражительности. Он старался удержаться, не показывать слабость, от чего одевал маску иронии и самоуверенности. А его полуулыбка не столько радость, сколько защитная реакция. В сюжете он может быть тем, кто еще сопротивляется, но уже допускает срывы. Его тянет к старым друзьям, к привычному образу жизни, но каждый раз, когда он пытается вернуться, прошлое тянет его обратно. При этом в нем есть искра, за которую можно зацепиться: он не озлобится, не стал циничным, просто устал бороться в одиночку.

Иван Бессмертных - он парень, который спокойный, но не пассивный: он не из тех, кто решает проблемы криком, его сила в том, что он умеет оставаться ровным, когда все вокруг рушится; внимательный к мелочам: замечает, когда друг говорит слишком быстро, когда прячет глаза или нервно теребит край рукав, и не реагирует вопросом: “что с тобой?”, а действием: “пойдем выйдем, тут душно”; не терпит фальши, с чувством юмора, которое не ранит; верный до упрямства. Когда его друг (Саша) под веществами, Ваня собран, но не напряжен до скрипа: он дышит чуть глубже, чтобы не подхватить чужую панику; взгляд становится пристальнее, но не сверлящим - он считывает на сколько друг опасен для себя и окружающих. Если тот агрессивен, Бессмертных держится на безопасном расстоянии, говорит ровным тоном, не спорит с бредом, а перефразирует: “ты говоришь, что тебе жарко - давай откроем окно, ладно?”.

Их знакомство началось в детском саду. Похожие как две капли воды, они вечно путали воспитателей. Родились в один год, но с разницей в три месяца. Ваня всегда присматривал за Сашей, пока тот метался от одной компании к другой. В школе Бессмертных защищал Петрова от обидчиков. Так шли годы, пока однажды все не изменилось. Саша связался с плохой компанией и потащил туда Ваню. Хотя Ваня мог бы и сам втянуться, главной причиной для него стало беспокойство о Саше

Уже в старших классах стало ясно, что Саша уходит все дальше. Школьные учителя, некогда видевшие в нем потенциал, теперь лишь разводили руками. Попытки Вани вразумить друга разбивались о стену безразличия, а порой и агрессии. Саша стал лгать, сначала неуклюже, потом все более изощренно. Ваня видел, как гаснет в глазах его друга та искра, которая делала Сашу таким особенным. Он помнил их детские мечты, их общие планы, и теперь эти воспоминания казались призрачным эхом несбывшегося.

Однажды, после очередного срыва Саши, Ваня понял, что больше не может оставаться в стороне. Он видел, как друг, еще вчера полный жизни, сегодня еле держался на ногах, потерянный и опустошенный. Уговоры не помогали, угрозы тем более. Ваня решил действовать иначе. Он нашел информацию о реабилитационном центре, изучил отзывы, поговорил с людьми, которые прошли через подобное. Это был рискованный шаг, но он был готов рискнуть всем ради друга.

В один день солнце липло к асфальту, как пережжённый карамельный сироп, когда Ваня нашёл его на заднем дворе реабилитационного центра. Саша сидел на корточках у стены, изучая муравьиную дорожку с таким видом, будто это чертёж кротовой норы. Зрачки — два чёрных омута, в которых тонул даже полуденный свет.

— Сахарная ломка? — Ваня присел рядом, не касаясь плеча. Он знал: в таком состоянии любое прикосновение — как искра к пороху.

— Скорее, пудровая эйфория, — Саша улыбнулся той самой полуулыбкой, которая не доставала до глаз. — Тут колют глюкозу, представляешь? Витамины, блин. Хожу теперь как овощ, но зато какой румяный!

Он засмеялся, и смех прозвучал как треск стекла под ботинком. Ваня молчал, считая удары собственного пульса. Семнадцать вдохов — и только потом он заговорил:

— Помнишь, в детстве ты прятал мои сандалии в песочнице, а потом находил «случайно»? Ты тогда тоже смеялся вот так.

Саша замер. Муравей добрался до его пальца и, испуганный, побежал обратно.

— Это было сто лет назад, Вань.

— А я помню. Ты всегда находил. Сейчас теряешь.

Воздух между ними стал густым, как сироп. Петров дёрнул рукав спортивки, пряча следы уколов — не от Вани, скорее от себя. Бессмертных заметил это движение, но вида не подал. Вместо этого он поднялся и протянул руку:

— Пошли. Тут душно.

— А если не хочу?

— А я не спрашивал. Я сказал «пошли». Помнишь игру, когда ты упирался, а я тащил тебя на горку? Ты потом всегда говорил «ещё раз».

Саша смотрел на ладонь друга. Искра внутри — та самая, которую он считал погасшей, — дёрнулась, как палёная моль в банке. Он схватился за руку Вани, и тот потянул его вверх, как тринадцать лет назад вытягивал из песочной ямы, когда будущий «экспериментатор» впервые попробовал на вкус известку.

— Не тащи меня в нормальность, — буркнул Саша, но уже шагая к калитке.

— Не тащу. Иду рядом. Но ты в моей песочнице, Петров. Значит, будешь играть по моим правилам.

Когда они вышли за ворота, Саша выдохнул — впервые за долгое время без рези в груди. Он не знал, сколько продержится этот ясный промежуток. Но плечо Вани рядом — тёплое, живое, не иллюзорное — было лучшим якорем, чем любой дурман.

— Слушай, — Саша остановился, разглядывая кроссовки, — а если я сорвусь снова? Ты же знаешь, я…

— А если я перестану дышать? — Ваня пожал плечами. — Глупый вопрос. Просто продолжай идти. Я не верю в «навсегда», я верю в «сейчас». Сейчас ты идёшь со мной. Этого достаточно.

Саша хмыкнул, пряча предательскую дрожь в уголках рта. Он не заметил, как Ваня незаметно стиснул ключи от старой квартиры — той, где под половицей всё ещё лежал первый спрятанный от родителей Сашин пакетик. Бессмертных никогда не сомневался: чтобы вытащить друга, нужно сначала сжечь все его норы.

— Знаешь, — вдруг сказал Саша, глядя в небо, — у тебя даже имя говорящее. Бессмертных. А я, выходит, вечно воскресающий?

— Нет, — Ваня положил руку ему на затылок и слегка встряхнул, как в детстве. — Ты просто Петров. Мой друг. Который пока ещё дышит. Всё остальное — детали.