Сон Добросердечного - предисловие

Добросердечный посвящает свой Сон всем благорасположенным остроумцам, где бы они ни пребывали

Джентльмены и сотоварищи, вы по доброте своей дали мне имя Добросердечного, а я обязан держаться пути добра, чтобы и далее не утратить вашей любви. Прошу, пусть вам не покажется странным, что ранее известный удалением зубов на старости лет рискнул подвергнуться позору и презрению, появившись в печати. Таково уж безумие этого века, неразумного и дерзкого: сколько бы торговцев ни похвалялось именем печатника, если у них в сумке завалялась пачка баллад, не меньше найдется бездарей, считающих себя искусниками, если они могут составить по-английски деловую бумагу или сочинить строчку в стихах на мотив песни о фортуне. Эта безумная блажь заражает всех, вот и меня она побудила помянуть моих нескольких покойных друзей - людей не таких уж и неизвестных (иначе предмет моего рассказа был бы слишком низок), но и не настолько высоких по рождению (для этого мой стиль был бы слишком груб), ведь таким, как я, шутить с богами не подобает. Своим спутникам Добросердечный советует смотреть на людей высокородных как на звезды: снизу можно за ними наблюдать, но не слишком долго. Слышал я, что некий красноречивый оратор, готовясь к сражению, запасся всем необходимым и на щите начертал девиз Bona Fortuna, и все же, едва завидев врага, ударился в бегство. Когда его упрекнули за это, он отвечал: в этом бою я спасся бегством, чтобы дожить до следующего, когда уже от меня побежит враг. Вот так и с мной, джентльмены: если завистники поднимут оружие на мои простые слова и каждую шутку будут толковать в дурную сторону, будет правильным отступить, пока я не соберусь с силами, чтобы одолеть их блажь. Кем бы они ни были, им не одолеть Добросердечного - ведь он просто пересказывает здесь свой сон и передает слова каждого из явившихся ему призраков. Глупо было бы недоброжелателям ополчаться на духов умерших, а мне боязно скрывать их появление: себе бы я только навредил, а призракам ничем не помог; а рассказав все, облегчил бы свое сердце, и никому из честных людей от того не было бы урона. Что касается прочих (хотя и самых низких из людей нарочно злить я бы не хотел), пусть они выслушают все, как это сделал я, или исправят по своему усмотрению. Чтобы вы не подумали, что весь мой сон состоял в этом предисловии, перейду к делу без дальнейших задержек.

Недавно, сидя в одной старинной пивной неподалеку от Финсбери, я ожидал кого-нибудь, с кем вместе можно залить тоску и заботу. Сон, верный спутник утомления, прикрыл мне глаза своей соболиной мантией и оставил меня в ночной темноте, хотя зрак дня еще ярко светил. Так крепок был выпитый мной напиток, так тяжела моя печаль. Попечением хозяйки заведения меня перенесли в уютную комнату с окнами на восток и положили на пуховую постель, накрыв таким же одеялом. Сколько я проспал, я не помню, но внезапно меня разбудило появление призраков.

Дело было так: раздался резкий и грубый звук, и мне показалось, что в комнату разом вошли пять человек разных занятий, одетых неодинаково, - трое забавников с музыкальными инструментами в руках, а двое остальных - посерьезнее и похожи на людей образованных.

Из троих первым был пожилой человек низкого роста, с круглой шапочкой на голове. На нем был длиннополый кафтан, а ноги затянуты в кожаные сапоги на шнуровке. Седые волосы и морщинистое лицо указывали на его возраст, а виола д’аморе, которую он держал в руках, выдавала его профессию. На виоле от постоянного пиления смычком целой оставалась только одна струна. На ней-то он и заиграл по своему обыкновению - так, что я тут же его вспомнил: передо мной стоял старый Энтони Нау Нау.

Одежда из грубого коричневого сукна, шапка на пуговицах, тамбурин в руках, умение стоять на пальцах ног и прочие трюки - все выдавало во втором госте Дика Тарлтона. При жизни его все любили за веселые шутки, а после смерти второго такого забавника так и не появилось.

Как и первый, третий гость был старик, с молочно-седой бородой. На голове его сидела круглая низкая шелковая шляпа, местами рваная, с завязанной узлами лентой, за которую были заткнуты две палочки, какими машут фокусники. Одет он был в кожаный джеркин с прорезями, поверх которого был наброшен трехцветный плащ, и обтягивающие штаны в желто-синюю полосу. В руках старик держал волынку. Я узнал Уильяма Кукку, который при жизни был многим известен, но мало кому нравился (впрочем, многие считали, что по заслугам).

Двое последних гостей выглядели более почтенными. Тот, что постарше и посуровее на вид, был одет как доктор. В правой руке у него был справочник с советами всех знаменитых докторов и хирургов (что выдавало в нем теоретика), а в левой - таблица всех средств и приспособлений, которыми пользуются врачи-практики.

Джентльмены, вы поймете, как жалок был Добросердечный, увидев этого доктора: вот, подумал я, искусный медик, сейчас он примет меня за мертвеца и вскроет мое тело. Но вспомнив, что к моей шапке грубой вязки прицеплены знаки моего ремесла, я приободрился и, насколько мог, смело посмотрел в лицо медику и узнал в нем мастера доктора Буркота (пусть он был и иностранец, но хорошо известен в Англии врачебным искусством).

Пятый был мужчина лет неопределенных, с приятным лицом, хорошо сложен, одет как образованный джентльмен, и только волосы чуть длинноваты. Я понял, что передо мной Роберт Грин, магистр искусств. Пусть некоторым это и не по нраву, но о мертвых я не привык говорить nil nisi necessarium. Скажу только, что развлечь он умел как никто, и не хочу никого обидеть, но из пишущих на народном языке один он был настоящим комиком в нашей стране.

Итак, мне явились пятеро, а в то же время к ним на курьерской скорости приближался рыцарь столба. Я не раз раньше видел, как он удостаивался высоких почестей, стоя в колодках. Потом, слышал я, этот бес взялся доставить пакет с прошением Пирса Безгрошового Люциферу, и вот теперь возвращался из ада, чтобы и дальше загрязнять воздух в городе своим ядовитым враньем под присягой и отвратительным лжесвидетельством.

Пришлось ли прошение Пирса по нраву адресату, я не знаю, но уверен, что рыцарю сильно досталось за то, что лезет не в свое дело. Увидев его, все пятеро достали записанные инвективы против царящей в мире пагубы и протянули их адскому посыльному, но он яростно отказался их принять и велел, если им так хочется, найти себе другого курьера. Став посредником между Пирсом и своим господином, сказал рыцарь, он почти совсем утратил доверие к себе в аду. Не слушая ответов пятерых, он унесся прочь быстрее вихря. А они почти сразу же обступили кровать, где лежал я, и, всунув мне в руки свои жалобы, потребовали, чтобы я немедленно пробудился и отнес их в печать.

То, что они на меня так насели, было самым страшным в моем сне. Голоса их не смешивались, как это обычно бывает, а звучали по отдельности. Наконец Кукку со своей дудкой и Энтони со своей пиликалкой, шагая в такт друг другу, ушли первыми, за ними Тарлтон с тамбурином, откалывая на ходу разные коленца. Тут же растаяли в воздухе и доктор Буркот с мастером Грином.

А я очнулся пораженный, как будто меня вывели из какого-то транса. Тут из моих рук выпали вложенные пятерыми бумаги, и я понял, что сон мой был отнюдь не фантазией. Понимая, в какие опасные времена мы живем, я счел за благо внимательно прочесть всё, прежде чем решиться эти бумаги опубликовать. Первым мне попалось письмо Энтони Нау Нау, и что я в нем прочитал, вы узнаете, перевернув страницу.

(перевод Владимира Макарова)