Государство цифровой полиции: Месть Фихте Гегелю

Где сейчас находится наше общество, в рамках развития нашей социальной свободы? Перспектива глубокой оцифровки нашей повседневной жизни, в сочетании со сканированием нашего мозга (или отслеживанием наших телесных процессов с помощью имплантатов) открывает реальную возможность создания внешней машины, которая будет знать нас биологически и психологически намного лучше, чем мы знаем сами себя: ведя учет того, что мы едим, покупаем, читаем и смотрим, и распознавая наши настроения, страх, возбуждение и удовлетворение, внешняя машина получит гораздо более точное представление о нас, чем наше сознательное Я, которое, как мы знаем, даже не существует как единое целое.

Юваль Харари, инициировавший это видение, отмечает что наше “Я” составлено из лоскутов сюжетов, которые ретроактивно проецируют некоторый род постоянства и последовательности на бестиарий нашего опыта, сокрушительных переживаний и воспоминаний, которые искажают структуру внутреннего нарратива. Основы идеологии не находятся в историях сконструированных (теми, кто обладает властью) чтобы вводить в заблуждение остальных, они находятся в в историях, которые конструирует индивид, дабы обманывать самого себя. Но бестиарий упорствует, и машина регистрирует диссонанс, и возможно она даже будет способна справится с ним намного более разумно, нежели наше сознательное Я. Скажем, когда мне необходимо решить, жениться мне или нет, машина зарегистрирует все перемены настроения, которыми я одержим, мои прошлые муки и разочарования, которые я сознательно утаиваю от самого себя. И почему-бы не расширить потенциал таких полномочий на политические решения? Пока мое Я может быть легко соблазнено популистской демагогией, машина учтёт все мои прошлые фрустрации, она зарегистрирует несоответствие между моими мимолетными страстями и другими моими суждениями - так почему-бы машине не голосовать от моего имени? Пока нейро-науки подтверждают “пост-структуралистическую” или “деконструктивисскую” идею, что мы есть набор историй, которые мы рассказываем себе о себе, и что эти истории - сумбурный бриколаж, неоднородное множество нарративов без тотализирующей манифестации единого Я, машина вроде-бы предлагает (по-крайней мере - обещает) альтернативу, которая вследствие своих фундаментальных недостатков: именно потому что машина, воспринимающая нас все время - “слепа”, без осознания, механически функционирующий алгоритм, она может принимать решения гораздо более адекватные чем те, что делают некоторые отдельные личности, гораздо более адекватны эти решения не только по отношению ко внешней реальности, но и относительно всей конституции индивидуума, того что они действительно хотят, или нуждаются:

Либерализм санкционирует нарративы Я, и позволяет ему голосовать на выборах, в супермаркетах, и на рынке брака. Столетиями это имело смысл, потому-что нарратив Я верил во всевозможные фикции и суеверия, ни одна альтернативная система не знает меня лучше. Но, в момент когда у нас появляется система, которая ДЕЙСТВИТЕЛЬНО знает меня лучше, было бы глупо оставить авторитет принятия решений нарративному Я. Либеральные привычки, такие как демократические выборы отойдут в прошлое, потому что Google будет способен отобразить мою политическую позицию гораздо точнее, нежели я.

Кто-то может построить довольно реалистичный аргумент для подобной опции: это не так, что компьютер, регистрирующий нашу активность всесилен и безошибочен, просто статистически его решения лучше, чем решения нашего разума: в медицине он лучше ставит диагноз, чем настоящий доктор, и так далее, вплоть до бума алгоритмического анализа рынка акций, где бесплатная программа уже по показателям дохода превосходит финансовых брокеров. Одно ясно - либеральное “настоящая Самость”, свободный агент, который выражает то, что я “по настоящему хочу”, просто не существует, и полное принятие этого несуществования означает для нас отказ от базовой индивидуалистической предпосылки либеральной демократии. Цифровая машина, как современное воплощение большого Другого, “субъекта, обязанного знать”, который оперирует как а-субъективное поле знания...

Конечно, перед нами встает целое созвездие вопросов. Харари это понимает: «В прошлом, цензура работала по принципу ограничения или блокировки потока информации. В 21 веке цензура работает по принципу пересыщения лодей иррелевантной информацией … В древности власть означала доступ к нужной информации. Сегодня обладать властью означает понимание того, что следует игнорировать.» Способна ли “слепая” машина без чувства субъективности на подобную форму игнорирования? Или подобное игнорирование требует некоторой минимальной формы субъективности? 

В философии и науке существует давняя традиция отрицания свободы воли, но такого рода сомнения относительно свободы воли «на самом деле не меняют историю, если они не оказывают практического влияния на экономику, политику и повседневную жизнь. Люди - мастера когнитивного диссонанса, и мы позволяем себе мыслить одними категориями в лаборатории, и совсем другими в здании суда или парламенте». Харари обращает наше внимание на то, что современные тяжеловесы сайентизма, такие как Докинз или Пинкер, после того, как изпишут сотни академ-листов текста подрывающего основы возможности существования свободной воли и свободы выбора, со спокойным лицом поддерживают политический либерализм. Все-же, сегодня «либерализму угрожает не философская идея “несвободного человека”, но скорее конкретные технологии. Мы вот-вот увидим настоящий библейский потоп нашего старого мира невероятно полезными гаджетами, инструментами, сервисами и структурами, которые не допустят свободы воли индивида. Сможет ли демократия, свободный рынок и права человека пережить этот потоп?». Итак, если прогресс сделает homo sapiens устаревшим и неконкурентоспособным, что последует? Пост-человеческий homo deus (способности которого соответствуют тому, что традиционно принято считать божественным), или псевдо-всесильная цифровая машина? Сингулярность ( с глобальным сознанием) или слепой интеллект без самосознания?

Погружение в сингулярность - только первый вариант. Второй: если машины одержат победу, тогда «человечество рискует потерять свою ценность, потому-что интеллект отделится от сознания.» Это отделение интеллекта от сознания в очередной раз сталкивает нас с энигмой сознания: несмотря на численные отчаянные попытки, эволюционная биология не имеет исчерпывающего ответа на вопрос, какова эволюционная функция сознания. Следовательно, если интеллект отделяется от сознания, «что случится с социумом, политикой и бытовой реальностью в тот момент времени, когда бессознательные, но очень разумные алгоритмы будут знать нас лучше, чем себя знаем мы сами?»

Третий, и наиболее реалистичный вариант: радикальная сепарация, гораздо более сильная, чем классовое деление, внутри социальной структуры. В ближайшем будущем биотехнологии и компьютерные алгоритмы объединят свои усилия в деле создания “тел, мозгов и разумов”, образуя бездонную пропасть “между теми, кто владеет инженерией тела и мозга, и теми, кто не владеет”: «те, кто будет на гребне волны новых возможностей, обретут божественные способности созидания и разрушения. Те, кто останутся позади - вымрут.» Вследствии всего вышеописаного, главная опасность перед социумом будущего есть становление..

малочисленной и привилегированной элиты улучшенных людей. Эти сверх-люди будут наслаждаться неслыханными возможностями и небывалой творческой свободой, которые позволят им принять множество важнейших решений от имени всего человечества, или даже мира … Все же, большинство людей не будут улучшены, и с течением времени они станут низшей кастой, перед превосходящими их компьютерными алгоритмами и новыми сверх-людьми … Разделение человечества на биологические касты уничтожит основы либеральной идеологии.

Однако, это разделение на био-касты не будет таким прямолинейным и универсальным, как нам кажется. Каково будет отличительное качество новой элиты? Будет ли эта элита специально улучшенной биологической кастой со сверхчеловеческими способностями (следовательно, члены будут подконтрольны и генетически манипулируемы), или они будут наоборот, исключены из объектов контроля, и будут манипулировать остальными? Скорее всего оба варианта одновременно. В пригороде Шанхая работают частные клиники, где состоятельные Западные пары уже могут проверить и изменить генетический код ребенка до того, как он родится - до каких пределов новая элита будет способна контролировать цифровые и биохимические/генетические машины, контролирующие их? У нас, просто говоря, нет пространства для маневра, относительно широкого поля биогенетического вмешательства, предназначенного для создания нового ти сущности пост-человека - во вам заголовок и подзаголовок статьи в El País: 

Заметьте стандартное гуманистическое оправдание - “да, мы действительно делаем это чтобы вырастить органы для трансплантации, а не для гораздо более очевидной и привлекательной цели улучшить (или уменьшить) человеческие возможности, для того, чтобы создать пост-человеческих идеальных рабочих или солдат”. Эта идея имеет достаточно продолжительную историю в рамках 20-го века: еще во второй половине 1920-х, никто другой как Сталин, какое-то время спонсировал проект “человеко-обезьяны” который предложил, и впоследствии курировал, биолог Илья Иванов. Идея заключалась в том, что в результате экспериментов по скрещиванию человека и орангутанга, станет возможным создание идеального рабочего и солдата, нечувствительного к боли, усталости и плохой пище. (В приступе спонтанного расизма и сексизма, Иванов, конечно, пытался совокупить мужчину человека и самку примата, также подопытными людьми были чернокожие мужчины из Конго, поскольку он полагал, что они генетически ближе к приматам - Советская власть спонсировала дорогостоящую экспедицию в Конго.) Конечно, когда все эксперименты провалились, Иванов был ликвидирован.

В общих чертах, таким образом перед нами открывается потенциал нового полицейского государства - какого именно полицейского государства? Нам следует вернутся здесь к Гегелю и его полемике с Фихте. Фихте часто высмеивают не только за его субъективно-идеалистический постулат о самоутверждении абсолютного Я (философская версия утверждения барона Мюнхгаузена о том, как он спас себя из болота, в котором тонул, вытащив себя за собственные волосы); его также часто называют прекурсором современного полицейского государства, которое стремится к полному контролю над гражданами. Его собственные слова вполне подтверждают такую трактовку: 

В государстве с таким типом конституции, какой мы провозгласили над собой, каждый гражданин подлежит своему известному и определенному статусу, и полиция хорошо знает где кто находится в каждом часу дня, и чем он занят … В таком государстве преступления весьма редки, и предшествует им специфическая абнормальная активность. В государстве, где все упорядочено и работает согласно поставленному плану, полиция будет следить за любым отклонением от нормы/плана, и предотвращать все преступления незамедлительно.

Здравко Кобе, в своем кратком изложении Упорядоченного государства Фихте, в своих правах утверждать, что:

… полиция оказывается вездесущей. Это не только о том, что было популярно озвучено, что каждая персона обязана носить с собой идентификационную карточку с фотографией его или её лица, чтобы полиция могла идентифицировать кого ей угодно на месте,  или что все обменные векселя(от ред. - купюры) должны печататься на специальной бумаге, доступной только государству, что делает подделки практически невозможными. Для того чтобы эффективно защитить граждан от преступлений, согласно Фихте, полиция должна сосредоточится на предотвращение поступков и направлять свои усилия не только против реальных преступлений, но против самой их возможности… Последним рубежом регуляции полиции, и её финальной стадией, станет установление прозрачного порядка и ордера на вседоступность для гос-авторитета, который сделает все преступления материально невозможными.

В своей первой книге, опубликованной в 1801 году, Гегель отрицает “превентивный разум и принудительную власть полиции” Фихте, и называет его тоталитарным безумцем: «В государстве Фихте каждый гражданин будет будет иметь с пол-десятка человек, которые будут за ним наблюдать, и так далее до бесконечности.» В неопубликованном фрагменте о Немецкой конституции от 1802/03, он перефразировал свою критику: 

Это … поверхностные предрассудки тех недавних теорий, которые частично претворены в жизнь, о том, что государство - это машина с единственной пружиной, которая сообщает движение всем остальным частям своего бесконечного механизма, и что все институты, которые несет с собой сущностная природа общества, должны исходить от высшей политической власти и регулироваться, управляться, контролироваться и направляться им.

В отличие от “педантичного стремления определять каждую деталь” Фихте, Гегель утверждал что “государству следует установить четкие границы между тем, что абсолютно необходимо государству для существования и внутренней целостности, и что может быть изменено в соответствии с обстоятельствами и волей”: государство должно «гарантировать гражданам их жизненную свободу и индивидуальную волю, и даже оставлять значительную часть для дальнейшего определения”:

Центральные органы управления, как представители политической власти и государства, должны оставит на компетенцию граждан все, что не является существенным для его собственной роли организации и поддержания власти … ничего не должно быть важнее для него (от ред.: государства), чем поощрение и защита свободной воли граждан во многих проявлениях, не смотря на “полезность”; потому что такая свобода фундаментально священна.

Сторонники Гегеля любят цитировать такие отрывки, чтобы развеять подозрения в том, что он прото-тоталитарный сторонник государства. Однако, потенциал цифровизации наших жизней преподносит противостояние Фихте и Гегеля в новом свете: как будто час мести Фихте над Гегелем настал. Когда Гегель шутливо замечает, что в государстве Фихте, “каждый гражданин обеспечит работой пол-десятка наблюдателей, и так до бесконечности”, мы не можем не заметить того, что подобное опровержение мысли Фихте, в современных реалиях, чисто эмпирически, уже не отвечает действительности:  при помощи сложной цифровой сети, которая перманентно регистрирует нашу активность, тот уровень контроля, который предвидел Фихте сегодня не только возможен, но много где уже является действительностью. Цифровой учет наших действий (плюс состояния здоровья, информационных источников, наших мнений и позиций …) ультимативно нацелен именно на предсказание наших нарушений закона и последующую эффективности превентивных действий, дабы сделать правонарушение - невозможным для нас. 

Что еще хуже, так это то, что существует важное различие между проектом Фихте о полицейском контроле и сегодняшней развивающейся реальностью цифрового контроля: видение Фихте остается «тоталитарным» в стандартном смысле внешнего агентства, открыто контролирующего нас, в то время как сегодняшний цифровой контроль не воспринимается как внешнее ограничение нашей свободы. Здесь мы получаем уникальную новую форму «единства противоположностей», в которой субъективное осуществление свободы совпадает с объективным контролем. Легко заметить структурную гомологию между этим парадоксом и общим видением нейралинка, являющим собой короткое замыкание, которое Гегелю и представиться не могло (прямое материальное единство мысли и цифровой материальной действительности).

Величайшая угроза свободы исходит не от открыто авторитарной власти; величайшая угроза свободы кроется там, где не-свобода воспринимается как свобода. Поскольку вседозволенность и свободная воля превознесены высшей ценностью, социальный контроль и доминация поведения ныне неприемлемы, так-как это нарушение субъективной свободы: но они могут проявляться (и быть поддерживаемы) специфическим само-ощущением свободы личности. Есть множество форм этой возникающей несвободы в облике её противоположности: когда мы лишаемся универсальной системы здравоохранения, нам говорят, что мы получаем новую свободу выбора (выбирать самому свой сервис здравоохранения); когда мы более не можем полагаться на долгосрочную стабильную профессию, и вынуждены менять место и сферу работы каждых пару лет, нам говорят, что мы получаем возможность заново себя изобретать, открывать в себе новые навыки и таланты, подымать с заболоченного дна креативность,что скрыта в нашей личности; когда мы обязаны платить за образование наших детей, нам говорят, что мы становимся “персональными предпринимателями личности”, действуя в духе капиталиста, который волен распоряжаться тем, как и куда он будет инвестировать ресурсы, которыми он владеет (или которые он одолжил) - в образование, здоровье, путешествия… Нас постоянно бомбят навязыванием “свободного выбора”, заставляя принимать решения, для принятия которых мы совершенно не квалифицированы (или не обладаем необходимой достаточной информацией), в связи с этим мы все больше и больше ощущаем нашу свободу как бремя, вызывающее невыносимый стресс и тревогу.

Более того, большая часть нашей активности (и пассивности) записываются в некоторых цифровых клауд-сервисах, которые так-же беспрерывно нас оценивают, следя не только за нашими действиями, но и нашим эмоциональным фоном; когда мы ощущаем себя максимально свободными (просматривая веб-страницы, где все доступно), мы полностью «экстернализованы» и скрытно управляемы. Цифровая сеть предоставляет нам новые смыслы для старого изречения “личность политична”. На кону не только контроль над нашей интимной и/или приватной жизнью: ВСЕ сегодня регулируется той, или иной цифровой сетью, от транспорта до здравоохранения, от энергетики до водоснабжения. Вот почему сеть является самым важным ресурсом современности, и борьба за контроль над ней - это борьба сегодняшнего дня. Врагами есть комбинация приватных и государственных компаний, корпорации (Google, Facebook) и государственные службы безопасности (NSA). Одно это обстоятельство низводит на нет традиционный либеральный принцип репрезентативной власти: граждане передают часть своей власти госаппарату, но на определенных условиях (эта власть сдерживается законом, ограничена только на строго определенные ситуации в форме её применения, поскольку граждане являются фундаментальным источником суверенитета, и могут отнять власть, если они решат так). Вкратце, государство с его властью является второстепенным партнером в контракте, который главный партнер (люди) может в любой момент отменить или изменить, в основном так же, как каждый из нас может изменить супермаркет, в котором мы покупаем наши продукты … Это, однако, не то, что происходит сегодня. Следует детально оговорить часто высказываемое сегодня утверждение о том, что:

государство больше не располагает устройствами, необходимыми для регулирования гражданского общества, и не вызывает привязанности, которая когда-то возникла в процессе формирования гражданского общества. Короче говоря: государство чахнет. Остается чистое гражданское общество и его полиция. У нас осталась полиция без государства, с полицией, которая взяла на себя роль государства. Взаимодействие универсального без универсального, полиция как государство - это тревожная проблема, которая должна волновать наше общество.

Когда государство чахнет, нам не остается полиция, корнями уходящая в цивильное общество, как например разного рода народное ополчение (примером может быть движение “черные пантеры”), которое формализует (или выражает) общество, преодолевая разделение между социумом и властью. Поскольку общество само по себе антагонистично, то есть поскольку антагонизм между государством и обществом является вторичным эффектом антагонизма, который пронизывает само общество, все такие «ополчения» являются прямым выражением одной стороны общества против другой (ых). Состояние полиции без государства есть чистое полицейское государство - почему? Здесь мы должны поднять вопрос: действительно ли государство чахнет при современном глобальном капитализме? Разве оно не становится сильнее, чем когда-либо, не только регулируя гражданское общество, но и напрямую вмешиваясь в него и сотрудничая с ним (или отдельными фракциями общества)? Эмблема сегодняшней «полицейской службы», направленной на предотвращение преступности, - это прямое сотрудничество между государственными аппаратами и корпорациями, которые занимаются контролем и информацией - Джулиан Ассанж был прав, обозначив Google как частно-корпоративную версию Агентства Национальной Безопасности.

Полиция ближе к цивильному обществу, чем государство; она есть некоторого рода представитель власти в обществе,  но именно по этой причине полиция должна восприниматься как некий внешний агент, а не внутренняя этическая сила. Гражданское общество - это сфера преследования частных интересов, частной свободы, и эта свобода может (не будучи уничтоженной) быть ограничена только извне. Вот почему смешно приравнивать преступления гражданского общества к нарушениям этических норм по отношению к государству. В гражданском обществе важно то, что вы не нарушаете закон (и не никто не обнаруживает, что это делаете), и здесь разрешены все юридические уловки (искажение буквы закона против его духа). Сила закона должна оставаться внешней силой. Вот почему нам совершенно неправильно и потенциально «тоталитарно» говорить о полиции, встроенной в гражданское общество, о полиции, чья власть исходит не от государства, поскольку она функционирует как самоорганизация самих людей - это «народное ополчение», и неудивительно, что Коммунистические режимы обычно называли свою полицию «ополчением».Кто организовывает ополчения сегодня?  Правые-неофашисты, такие как Виктор Орбан в Венгрии, призывающий простых людей организовать группы ополченцев для поиска нелегальных иммигрантов. Полиция - это государственная власть, так она проявляется в сфере гражданского общества, в котором люди преследуют свои частные интересы; по своей природе это внешняя «механическая» сила, противоположная абстрактной живости индивидуальных интересов. Ополчение, наоборот, именно из-за своего “органического” характера, прямая противоположность индивидуальной свободе, фундаментальной для цивильного общества. Это приводит нас к отправной точке: сегодня, “ополчение” приобретает новую форму в сети цифрового контроля, крещеного Шошаной Зубофф “надзирающим капитализмом”: 

Он работает, предоставляя бесплатные услуги, которыми с радостью пользуются миллиарды людей, позволяя поставщикам этих услуг отслеживать поведение этих пользователей с удивительной детализацией - часто без их явного согласия… «Надзирающий капитализм», - пишет она, «в одностороннем порядке утверждает, что человеческий опыт - это бесплатное сырье для перевода в поведенческие данные». Хотя некоторые из этих данных применяются для улучшения обслуживания, остальные объявляются как проприетарные поведенческие излишки, вводятся в продвинутые производственные процессы, известные как «машинный интеллект», и превращаются в продукты для прогнозирования, которые предполагают, что вы будете делать сейчас, в ближайшее время или позже. Наконец, эти продукты прогнозирования продаются на рынке нового типа, который я называю рынками поведенческих фьючерсов… Знания, авторитет и власть опираются на капитал наблюдения, для которого мы просто «человеческие природные ресурсы». Теперь мы - коренные народы, чьи претензии на самоопределение исчезли с карт нашего собственного опыта.

Мы, наблюдаемые, являемся не только материалом, мы также подвергаемся эксплуатации, основанной на неравноценном обмене, поэтому использование термина “поведенческий излишек” (как играющий роль прибавочной стоимости) полностью оправдано: когда мы “гуглим”, покупаем, смотрим TV, и так далее, мы получаем то, что мы хотим, но взамен отдаем больше - мы обнажаемся, мы делаем все маленькие детали, аспекты и условия нашей жизни полностью прозрачными для большого Другого. Парадокс, конечно, в том, что мы воспринимаем этот неравноценный обмен, процесс безвозвратно порабощающий нас, как высшее проявление нашей свободы - что может быть более свободным, чем анонимный серфинг в сети? Просто используя эту нашу свободу, мы генерируем «излишки», присваиваемые большим цифровым Другим, который собирает данные.

Примечания от автора:

1. В оригинальной работе Жижек использует слово “pandemonium”, которое в современном языке переводится как “столпотворение”, но корнями уходит в латинский pan-daemon, что означает пантеон сущностей божественной природы, которым свойственны хаотичные и часто противоречивые интенции. Вероятно, автор тем самых хотел подчеркнуть наши суеверия, по отношению к восприятию внутренних ментальных процессов. Некоторую культурную сакральную природу субъективности, которая наполнена дихотомией рационального, и иррационального.  
2.  Enigma, Энигма (от др.-греч. αἴνιγμα — загадка) — загадка, головоломка, что-то таинственное, невыразимое, шарада или сложная задача. Ефремова Т. Ф. Новый словарь русского языка. Толково-словообразовательный. – М.: Русский язык, 2000.
3.  El País (Spanish: [el paˈis]; lit. 'The Country') is a Spanish-language daily newspaper in Spain.
4.  Россиянов К. О. Опасные связи: И. И. Иванов и опыты скрещивания человека с человекообразными обезьянами // Вопросы истории естествознания и техники. — 2006. — № 1.
5.  Здравко Кобе (1966) - словенский философ. Доцент на факультете искусств в Любляне. Занимается трансцендентальным идеализмом, спекулятивным идеализмом, философией Просвещения и политической философией. Большинство его работ посвящено немецким философам Канту и Гегелю. 
6.  «Различие философских систем Фихте и Шеллинга» (Die Differenz des Fichteschen und Schellingschen Systems der Philosophie, 1801).
7.  Прим. Ред. Вероятно Гегель здесь имеет в виду некоторое юридическое “серое поле” прав и свобод, регулирование которых неприемлемо по причине 1)умозрительности правовых границ; 2) обнаружения новых способов взаимодействия среды и индивида вследствие техногенных причин. Например было-бы неприемлемо регулировать права человека на взаимоотношения с представителями внеземных цивилизаций, до первого прецедента взаимодействия, и изучения юридической системы этих цивилизаций. Или например, регулирование и ограничение поведения внутри частных симуляций.. Примеров может быть множество, и накладывание ограничений будет напрямую вредить творческо-исследовательскому потенциалу, и противоречить универсальным правам человека.
8.  Jessica Christina Harris. Revolutionary Black Nationalism: The Black Panther Party. Journal of Negro History, Vol. 85, No. 3 (Summer, 2000), pp. 162—174.
9.  Семь исскуств. “ЭПОХА НАДЗИРАЮЩЕГО КАПИТАЛИЗМА. БОРЬБА ЗА БУДУЩЕЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА НА ГРАНИ РЕАЛЬНОСТИ”. Перевод Сергея Катукова. © "Семь искусств" №7(123) июль 2020 года.
10.  Прим. Ред.: Поведенческий излишек - это данные, выходящие за рамки использования онлайн-продуктов и услуг. Он может включать информацию, касающуюся местонахождения человека, возраста, профессии, образа жизни, привычек, а также ряда личных и профессиональных предпочтений. - Марк Йетс -менеджер по исследованиям, цифровой трансформации и обслуживании клиентов в Европе. © 2020 IDC UK Blog. (https://blog-idcuk.com/behavioral-surplus-for-cx/)

Ссылки:

1. См. Юваль Ной Харариi, Homo Deus. Краткая история будущего, Лондон: Harvill Secker 2016.
2. Харари, стр. 338.
3. Харари, стр. 396.
4. Харари, стр. 305.
5. Харари, см. там же.
6. Харари, стр. 306.
7. Харари, стр. 311.
8. Харари, стр. 397.
9. Харари, стр. 273.
10. Харари, стр. 346.
11. Цитата из: https://elpais.com/elpais/2019/07/31/inenglish/1564561365_256842.html, MANUEL ANSEDE, 31 JUL 2019 - 12:34 CEST
12. Перевод цит.: J.G. Fichte, Foundations of Natural Right According to the Principles of the Wissenschaftslehre, Cambridge: Cambridge University Press 2000, p. 262–263.
13. Цитати Зравко Кобе, “The Interface of the Universal: On Hegel’s Concept of the Police” PHILOSOPHY AND SOCIETY VOL. 30, NO. 1, 001-196. Доступно онлайн на: http://www.doiserbia.nb.rs/Article.aspx?ID=0353-57381901101K#.Xz-i2aLVLIV
14. Г. В. Ф. Гегель, “The Difference between Fichte’s and Schelling’s System of Philosophy” («Различие философских систем Фихте и Шеллинга» — Калининград, 1988—1990. — (Кантовский сборник, выпуски 13-15).), Albany: SUNY Press 1977, стр. 148.
15. Г. В. Ф. Гегель, Political Writings, Cambridge: Cambridge University Press 1999, стр. 22.
16. Кобе, открытая цитата.
17. Гегель, цит. из Political Writings,  стр. 17-18.
18. Гегель, цит. из Political Writings,  стр. 23.
19. Кобе, откр. Цит.
20. The Observer. “'The goal is to automate us': welcome to the age of surveillance capitalism”. John Naughton Sun 20 Jan 2019 07.00 GMT  (www.theguardian.com/technology/2019/jan/20/shoshana-zuboff-age-of-surveillance-capitalism-google-facebook)

Перевод: Petr Sacra

Übersociety

Überconfa

Über