Фотограф

Фотограф

Пьер Буль

Они выпили вместе по стаканчику. И тут она, улыбаясь, сообщила (и это тоже удивило его), что ей знакомы его имя и то, что он пользуется репутацией первоклассного фоторепортера. Она сказала, что хорошо запомнила одну фотографию, сделанную им во время войны в Индокитае, которую увидела в журнале, издававшемся большим тиражом.

Он, конечно, помнил этот снимок, одну из лучших своих работ. Девушка польстила его самолюбию, и он, расслабившись, пустился в откровения. Теперь, когда он жил в беспросветном одиночестве, ему трудно было оставаться равнодушным, видя такой интерес к своей персоне. Тем не менее, вспоминая потом этот разговор, он не мог освободиться от странного чувства. То, что кому-то запомнился необычный снимок (а тот снимок был именно таким), – это еще куда ни шло (и все же. Сколько же ей было лет во время войны в Индокитае? Она была еще совсем ребенком!), но чтобы в памяти всплыло имя фотографа – это уж казалось почти невероятным. Фотограф, увы, никогда не получает той известности, какая бывает у художника. Даже в случае с самыми сенсационными снимками имя их автора остается лишь в памяти нескольких специалистов, нескольких коллег, да и то ненадолго. А между тем она точно назвала и некоторые детали снимка, и примерную дату его публикации… Эта женщина – настоящий феномен! Ко всему прочему ее воспоминание никак нельзя было объяснить повышенным интересом к искусству фотографии вообще. Он быстро понял, что она совершенно в нем не разбирается и не знакома даже с теми двумя или тремя книгами по этому вопросу, которые пользовались заслуженным успехом у фоторепортеров.

«Разве что моя внешность пробудила в ней бурную страсть, и она решила собрать обо мне сведения, чтобы, польстив моему тщеславию, заразить меня своим восторженным пылом», – говорил себе Марсиаль, снова и снова размышляя над странным поведением девушки. Несмотря на неправдоподобность такого объяснения, оно казалось наиболее естественным из всех тех, какие вообще могли прийти ему на ум. Во всяком случае, оно в достаточной степени льстило его самолюбию.

Как-то раз в разговоре с ней он случайно упомянул про коллекцию своих лучших, по его собственному убеждению, снимков, многие из которых по различным причинам никогда не были опубликованы. Она попросила его показать ей эту коллекцию. Марсиаль хранил ее в ящике стола, никогда никому не показывал, да и сам смотрел крайне редко. Она проявила настойчивость, преисполненную такого дружелюбия, что он не смог ей отказать. Он пригласил ее к себе в номер, по воле случая оказавшийся рядом с ее номером, и, достав альбом, стал рассказывать о разных случаях из своей жизни, проявляя почти прежний энтузиазм, проснувшийся в нем благодаря этой новой симпатичной знакомой.

Он говорил долго, почти не глядя на нее, и каждый снимок требовал комментариев, а то и целого нового рассказа. Когда он добрался до последнего кадра (где был запечатлен как раз тот алжирец, который оказался виновником его инвалидности), взгляд Ольги встретился с его взглядом, и ему почудилось, что он прочел в нем такое же волнение, какое испытывал в эту минуту сам. Так, во всяком случае, ему показалось в тот момент, может быть, просто потому, что он отвык от подобных ситуаций. Когда он задумался – у него была привычка вновь мысленно переживать и анализировать события, которые внесли смуту в его сознание, пытаться понять их внутренние пружины, – это волнение показалось ему труднообъяснимым. Он начинал подозревать девушку в том, что она просто играла комедию и с какой-то почти дьявольской ловкостью имитировала чувства, которых вовсе не испытывала. А минутой позже он уже сердился на себя за подобное предположение.

Каковы бы ни были ее чувства либо ее мотивы, она легко и непринужденно упала в его объятия и стала его любовницей. Все произошло без особых осложнений. Он больше всего на свете любил простоту, и она, видимо, тоже ее ценила… «И все-таки странно», – повторял он, думая об этом приключении. Впрочем, возможно, это его собственный сложный характер заставлял его усматривать некую странность в совершенно нормальном поведении. Такого рода недоверчивость грозила превратиться у него в манию. Вот только что он был склонен считать лицемерной, почти подозрительной любезность Вервея. А теперь настороженно исследует порывы влюбленной женщины. Воистину нужно быть Марсиалем Гором, чтобы постоянно держать себя в таком напряжении.

Он привычно пожал плечами и, поколебавшись еще немного, тихо прошел к себе в номер, решив не стучаться в дверь своей подруги. В конце концов, у него еще будет время увидеться с ней – сегодня вечером или, может быть, завтра, если Эрст не засидится допоздна. Нужно было отдать ей должное: она не осложняла его полубогемную жизнь старого холостяка, упорно отстаивающего свою независимость, и он был ей за это признателен. Он любил иногда побыть в одиночестве и не смог бы вынести женщину, которая каждую минуту вмешивалась бы в его жизнь. Ничего подобного с Ольгой Пулен – если он правильно запомнил ее фамилию. Она не хотела ни в чем ему мешать, не хотела доставлять ему никаких хлопот и приложила немало усилий, чтобы дать ему понять это, чем еще больше удивила его.

Ее, казалось, вполне устраивала возможность время от времени проводить с ним несколько часов, никогда не навязывая ему свое присутствие. Она никогда не просила «вывести» ее куда-нибудь, никогда не выражала желания быть представленной его друзьям, кстати, друзьям весьма немногочисленным, трем или четырем таким же богемным личностям, как он сам или как Эрст, которые в свои сорок или пятьдесят лет продолжали жить, точно постаревшие студенты, хранящие верность своим любимым развлечениям в виде бриджа, бильярда и шахмат, которым они предавались в прокуренных кафе на левом берегу Сены.

– В общем, идеальная для меня женщина, – пробормотал фотограф, кладя свою аппаратуру на кровать.
Это была констатация очевидного, но обилие положительных качеств, которые нельзя было не признать в Ольге, побуждало его вновь и вновь находить странным стечение обстоятельств, благодаря которым пересеклись их пути.
V
Телефонный звонок застал его в момент, когда он, приняв душ и продолжая думать об Ольге, расхаживал в халате по комнате. Это был Эрст, звонивший из бара.

– Это ты? Я переодеваюсь. У меня был трудный день. Буду готов через десять минут. Ты подождешь меня в баре или поднимешься сюда?
Эрст сказал Марсиалю, чтобы тот не торопился. Он зашел только пожать ему руку, поскольку вечер у него оказался занятым, и поужинать вместе, как они собирались, им не удастся.
– Тогда поднимайся и скажи бармену, чтобы он принес нам выпить в номер. Пять минут у тебя, наверное, все-таки найдется.

Когда он открыл дверь Эрсту, в соседней комнате послышался легкий шум. Ольга, должно быть, находилась у себя и наверняка слышала, что Марсиаль принимает друга. Но он знал, что она по обыкновению никак не даст о себе знать. Он улыбнулся – Марсиаль ценил подобный такт. Он и сам при аналогичных обстоятельствах поступил бы так же. В конце концов, такое взаимопонимание могло заменить собой любовь, на которую сейчас он был неспособен; к тому же он подозревал, что она тоже, несмотря на все проявления нежности, держит его в стороне от своих повседневных забот.

– Как поживает наш дорогой Маларш? Еще не убит?

Это была традиционная шутка, которой Марсиаль приветствовал своего друга. Бывший аджюдан-парашютист, перепробовав несколько беспокойных профессий, в том числе боксера и дзюдоиста, Эрст имел сейчас сравнительно редкую работу. Друзьям он представлялся как «горилла» номер один в Республике. Он и в самом деле был начальником группы охранников, сопровождавших президента во время его передвижений и официальных церемоний. Временами это занятие было совсем не из легких.

– Президент чувствует себя прекрасно.
– Я так и предполагал, что сегодня вечером ты будешь занят. Из-за этих волнений, сейчас, наверное, нелегко приходится.

– А ты знаешь, вовсе не эти шумные демонстрации причиняют мне хлопоты. Напротив, в это время он ведет себя спокойно. Никуда не ездит. В такие моменты я не отвечаю за его безопасность. Вот когда все выглядит внешне спокойно и он начинает высовывать нос наружу, тут я начинаю дрожать. На следующей неделе ты меня увидишь нечасто. Но уже сегодня вечером мне необходимо присутствовать на совещании важных персон, которые должны подготовить общий план и распределить между нами обязанности во время церемонии.

– Церемония? На следующей неделе?
– Ты что, даже не знаешь, что президент в следующую субботу женится?
– Я просто забыл.
Эрст поднял глаза к небу и произнес несколько саркастических замечаний в адрес людей искусства, живущих в башне из слоновой кости и не уделяющих ни малейшего внимания тем событиям, которые волнуют остальное человечество. Потом бросил свое габардиновое пальто на кровать и рухнул всем своим телом слегка располневшего атлета в единственное в комнате кресло.

– Знаешь, мне эта женитьба президента…
– Знаю. Тебе на нее плевать.


Безо всякого перехода, как иногда с ним случалось, Эрст отдался потоку забот, омрачавших закат его карьеры.

– Если бы президент ограничился простой церемонией, это вызвало бы меньше раздражения у его противников. Они бы меньше кричали о скандале, а самое главное, нам было бы легче его охранять. Нет, ни в какую! Так поступил бы всякий, но только не он, ты ведь его знаешь. Именно тогда, когда воздух наэлектризован, ему хочется покрасоваться на публике, бросить вызов своим противникам. Он потребовал организовать церемонию с большой помпой. Причем в церкви, что заставит ханжей кричать о святотатстве. А потом начнется шествие, и он, конечно, пойдет в первом ряду. И если мы слишком плотно обступим его, когда президент будет окружен толпой, он, как обычно, заставит нас отойти подальше.

– Но ты действительно считаешь, что его жизни угрожает опасность?

– Если бы я знал что-то определенное, было бы легче. Но я знаю лишь то, что известно всем, а именно то, что тысячи французов его ненавидят и дорого бы заплатили за его шкуру. Бывает, что в такой атмосфере президенты доживают до преклонного возраста и умирают в своей постели. Но бывает, что их убирают в самом начале карьеры. Вот так-то. Спецслужбы сообщили нам о малоутешительных случаях и рекомендуют удвоить бдительность. Но дело в том, что он сам мешает нам выполнять строгие предписания. Он стремится к прямому контакту с толпой, считая, что это его главный козырь. Может, он и прав, но иногда это похоже на безумие. Так…

– Так что? – спросил Марсиаль Гор, рассеянно слушавший своего друга.

– Само собой разумеется, я прошу тебя держать это в тайне. У выхода из церкви его, конечно, будут фотографировать, сделают множество снимков. Там соберутся фотографы со всего мира. Ты же понимаешь, что твои коллеги не упустят такого случая! Его это приводит в восторг; он любит позировать. А его взбалмошная невеста хочет этого еще больше, чем он сам. Как будто его счастью и его славе будет чего-то недоставать, если свадьба пройдет без возгласов народного одобрения и без фотографий. Можешь быть уверен, что позирование продлится долго, вероятно, несколько минут. Так вот, он требует, чтобы мы все это время держались от него в стороне. Да, возможно, он не находит нас фотогеничными. Нас не должны видеть на этих снимках. Мелкое тщеславие, как всегда. Ты представляешь себе? Площадь перед церковью кишит народом, а он хорохорится на паперти, возвышаясь над толпой… Мишень, в которую попадет даже десятилетний ребенок!

Упоминание о фотографии привлекло внимание Марсиаля.
– Я все же полагаю, – заметил он с иронией, – что все балконы, выходящие на площадь, будут взяты под наблюдение, а в толпе будут полицейские в штатском?

– Конечно, но всего не предусмотришь, – ответил Эрст с каким-то унынием в голосе. – Само собой разумеется, здания, расположенные напротив церкви, будут под наблюдением, но невозможно обследовать все дома квартала. И потом, ты же знаешь, как это все происходит! Помимо моей группы, безопасность обеспечивают еще, по крайней мере, три службы, не говоря уже о некоторых высокопоставленных особах, которые ничего не смыслят в этом деле, но всеми правдами и неправдами норовят вставить свое слово и дать советы. В результате получается, что одни рассчитывают на других, точно не зная, какие меры те приняли. Это называется разделением ответственности, а на самом деле получается страшная неразбериха. Я перестал спать. Ночи напролет я пытаюсь поставить себя на место убийцы, чтобы угадать, откуда может исходить опасность.

Он сделал паузу, когда бармен принес бутылку и стаканы, а потом с грустью в голосе продолжил рассказ о своих проблемах. Молодчина Эрст! Марсиаль Гор питал к нему искренние дружеские чувства и понимал его заботы, хотя и не принимал их близко к сердцу. Телохранитель заканчивал свою карьеру. Ему было уже за сорок пять, и он сохранял свой пост лишь благодаря поддержке самого Пьера Маларша, который знал его с давних пор и высоко ценил; но было очевидно, что долго удержаться на этом посту он не сможет. И удавшееся покушение на президента накануне отставки явилось бы для него пределом бесчестья.

Эрст маленькими быстрыми глотками осушил свой стакан, мрачно наблюдая за тем, как неуклюже одевается его друг. Он отказался от предложенного ему второго стаканчика и встал. Он хотел сохранить свой мозг ясным для встречи с начальством и ушел, договорившись с Марсиалем поужинать вместе на следующий день.
– Я постараюсь запомнить для тебя перлы, которые мне удастся услышать на совещании. Такому дилетанту, как ты, наверняка будет над чем посмеяться.

Фотограф проводил его до лифта, потом медленно вернулся обратно, ненадолго задержавшись перед дверью Ольги. Теперь он был свободен, и у него шевельнулось желание пригласить ее. Но он все же удержался: это был один из тех дней, когда Марсиаль нуждался в одиночестве.

Он бесшумно прошел в свой номер, сел в кресло, и взгляд его упал на альбом, который лежал на столе с тех пор, как он несколько дней назад показывал его Ольге. Там был представлен в виде фотоснимков самый захватывающий период его карьеры – связанный с войнами. Он машинально взял альбом в руки, вздохнул и перевернул страницу. Это началось в 1939 году и закончилось войной в Алжире.
VI

Объявление войны в 1939 году вызвало у Марсиаля Гора порыв лихорадочного энтузиазма, не имевшего ничего общего с патриотизмом. Это было просто проявление особого эстетического чувства: события обещали позволить ему сделать снимки, достойные того искусства охоты за образами, которым он занимался в течение трех лет и в котором уже считал себя мастером.

Первый год войны не принес Марсиалю ничего, кроме разочарований. Ему удалось устроиться армейским фотографом, но он не находил ничего интересного для съемки. Сюжеты, которые здесь заказывали, претили ему: генералы в полевой форме посещают передовые позиции и угощают сигаретами солдат, организация досуга воинов, театр в армии… Тошнотворная банальность таких фотографий приводила его в отчаяние, и он стал относиться к этой «странной войне» с возмущением, похожим на то, которое испытывали самые ретивые сторонники наступления.

Наконец разразилась катастрофа, и стремительное наступление немцев в 1940 году вернуло ему тягу к работе! Поражение французов вызвало у него лихорадочное возбуждение, образовало в его душе хмельную смесь надежды и нервозного беспокойства, которая у художников предшествует созданию великих произведений. Не задавая себе вопросов, он следовал излюбленным заповедям старого Турнетта: фотограф должен быть беспристрастным; фотограф – это праведник, а быть праведником – значит, не иметь предвзятого мнения. Разгром немцев вызвал бы у него приблизительно такую же реакцию, но менее бурную из-за того, что в стане врага ему было бы гораздо труднее запечатлеть на пленку происходящие события.

А вот разгром французской армии открыл для него совершенно неожиданные возможности, которые он, конечно, не упустил… К примеру, вот эта серия снимков. Она стала одной из его первых удач. Сегодня он рассматривал фотографии чуть ли не со слезами на глазах, вновь испытывая прежнюю радость и гордость. Снимки были сделаны в самые тяжелые дни. Часть, к которой он был приписан, сначала подверглась атаке эскадрильи штурмовиков, и из ямы, где он укрывался, ему удалось сделать несколько поразительных снимков разрушений, в том числе взрыв склада боеприпасов, ставший причиной гибели сотен людей.

Затем появились вражеские танки. Тут ему действительно повезло, и он в своем стремлении к максимальной объективности признавал это. Ему удалось заснять крупным планом гусеницу чудовищной машины как раз в тот момент, когда она, еще вздыбленная вверх, уже была готова обрушиться на груду окровавленных раненых, скопившихся в траншее и отчаянно махавших руками. Угол съемки был почти безукоризненным. Выражение страдания на лицах несчастных производило необычайное впечатление.

Наконец за танками пришла немецкая пехота, и фортуна продолжала ему улыбаться. (То был действительно его звездный час. У него возникло тогда такое чувство, что он заслужил эту улыбку судьбы после долгого периода томления и скуки.) Ему удалось запечатлеть на пленке полковника, командира части, как раз в тот момент, когда тот, обезумев от вида катящейся на него людской лавины, поднимает руки вверх и сдается в плен.

Его звезда продолжала сиять в течение всего того памятного дня, когда ему удалось ускользнуть от врага и доставить фотодокументы в тыл, где они произвели нечто похожее на сенсацию. Многие из них, увы, в ту пору не могли быть опубликованы, но испытанная от этого горечь была смягчена откровенной завистью профессионалов, видевших снимки.

Через несколько страниц начиналась тема оккупации. Он согласился войти в одну из групп Сопротивления при условии, что ему позволят заниматься своим делом. Условие было принято: Сопротивление нуждалось в фотографах. Он сделал – рискуя, кстати, жизнью – несколько снимков вражеских центров, представлявших большую ценность для союзной авиации. Но все это интересовало его лишь отчасти. Слава богу, ему доводилось снимать и более пикантные эпизоды, такие, например, как вот на этой фотографии, запечатлевшей группу немецких полицейских, яростно избивающих сапогами женщину с желтой звездой на пальто. Этот кадр широко использовался для пропаганды. Снимку выпала честь быть отправленным в Лондон и напечатанным там в нескольких газетах. Он принес Марсиалю Гору поздравления и награду за храбрость, так как фотограф во время съемки подвергался большой опасности.

…Или вот еще фотография, на которой изображена сцена насилия, на сей раз совершаемого участниками Сопротивления. Чтобы снять ее, Марсиалю пришлось тогда спрятаться от своих товарищей. Разумеется, снимок не был опубликован и остался лишь в его потайном альбоме. Позже он показывал его только верным друзьям, объективным специалистам, таким «праведникам», как Турнетт, тем, кто мог оценить «искусство для искусства» в области фотографии.

На одном из этих снимков оказался запечатленным Эрст. Именно тогда они познакомились и подружились. Эрст в ту пору был совсем юным (ему едва исполнилось семнадцать), но благодаря своей энергии, любви к дракам и хорошей спортивной подготовке считался ценным участником любой акции. Они стали друзьями, несмотря на несходство характеров. Сближала их общая страсть – поиск горячих точек. Марсиаль Гор искал эти точки в силу профессиональной необходимости, чтобы утолить всевозрастающую жажду ловца зрелищных образов. Эрст, человек, храбрый по природе, – из патриотизма и жажды приключений. Фотограф, будучи и старше своего товарища, и выше его интеллектуально, вскоре стал оказывать влияние на Эрста, до того посещавшего лишь спортивные залы да секции бокса. Раз и навсегда усвоив, чего добивается его друг и приняв за истину, что фотограф делает не менее, а то и более важное дело, чем он сам, юноша, нередко заранее осведомленный о тяжелых операциях, в которых ему предстояло участвовать, информировал фотографа о самых многообещающих для съемки позициях.

Этот поиск опасных ситуаций позднее свел их снова на иных, сменявших друг друга войнах, которые привлекали их обоих по тем же причинам, что и прежде. Марсиаль Гор не пропустил ни одной войны, побывав сначала в Корее, потом в Индокитае и, наконец, в Алжире, положившем конец его карьере. Эрст после краткого перерыва и недолгой гражданской жизни воевал в Индокитае и в парашютной части в Алжире. Гор, любивший пользоваться парашютом, поскольку он позволял ему быстрее, чем любое другое средство передвижения, попадать одним из первых в самые горячие места, вновь обрел там своего товарища по Сопротивлению в разгар сражения, по окончании которого тот за проявленный героизм получил нашивки аджюдана. И теперь тоже Эрст, как и прежде, не раз давал фотографу хорошие советы, позволявшие ему без предварительного прощупывания почвы мчаться на ключевые позиции, чтобы заснять какой-нибудь уникальный эпизод… Молодчина Эрст! Марсиаль действительно любил его как брата. Он и Турнетт были и остались его самыми преданными друзьями. Но Турнетт совсем состарился и почти ослеп; он теперь уже не выходил из дому, хотя все еще продолжал фотографировать, пытаясь с помощью различных ухищрений получить редкие кадры, которые немощь не позволяла ему искать в других местах. Одним словом, его сегодняшние фотографические опыты несколько напоминали то, чем вынужден был сейчас заниматься сам Марсиаль Гор.


Все материалы, размещенные в боте и канале, получены из открытых источников сети Интернет, либо присланы пользователями  бота. 
Все права на тексты книг принадлежат их авторам и владельцам. Тексты книг предоставлены исключительно для ознакомления. Администрация бота не несет ответственности за материалы, расположенные здесь