Фотограф

Фотограф

Пьер Буль

«Вот это характер, – подумал он. – Я всегда был о ней высокого мнения». Никогда еще он не ощущал столь остро свою близость к ней. Он поддерживал ее в этот момент всеми своими помыслами, всем охватившим его чувством безмерной благодарности. В эту минуту она казалась ему ангелом, сошедшим с небес, чтобы исправить ошибки ничтожества. Он даже успел произнести отчаянную молитву. Лишь бы, лишь бы только она сумела воспользоваться своим оружием! Лишь бы не дрогнула ее рука! Но тут в мозгу Марсиаля всплыла, успокоив его, мысль о том, что Ольга как-никак была дочерью гангстера. Дочь Пьеро Буржуа должна была обладать определенными перешедшими к ней по наследству рефлексами, ну а лицо ее выражало столь яростную решимость, что у Марсиаля рассеялись последние сомнения.

В несколько прыжков она настигла свою добычу. Фотограф нажал на спуск в тот самый миг, когда она замахнулась на президента кинжалом, и тут же вновь взвел затвор.

Президент, повернувший голову в сторону новой атаки, инстинктивно сделал жест, помешавший Ольге нанести удар. Тыльной частью своей правой, здоровой руки он оттолкнул Ольгу. Та споткнулась, потеряла равновесие и очутилась на земле рядом с раненым, а кинжал выскользнул у нее из руки и упал на песок. Она мгновенно протянула руку, чтобы поднять его, но Маларш сумел схватить другую ее руку и, вкладывая последние силы в этот защитный жест, зажать ее, как клещами, между своей здоровой рукой и своим телом.

Ольга, скованная, беспомощно тянулась свободной рукой к лежащему примерно в метре от нее оружию. У Марсиаля Гора вырвалось непристойное ругательство. Так она никогда не сможет дотянуться до кинжала. Мышцы Маларша, конвульсивно стиснувшие ее руку мертвой хваткой, ни за что не разожмутся до прибытия помощи. Марсиаль бросил быстрый взгляд назад и увидел метрах в пятидесяти от себя Эрста вместе с одним из его помощников.

Он перевел взгляд на двух борющихся у его ног людей и на какое-то мгновение замер, словно загипнотизированный, созерцая патетический жест этой умоляющей руки, протянутой к кинжалу. Это был кратковременный экстаз, когда он оказался во власти сменявших друг друга сильных ощущений, не имеющих отношения к реальному времени, как это бывает в снах, угасающих за долю секунды, но вызывающих к жизни столько неясных мыслей и чувств, что их хватило бы на долгие часы.

Марсиаль испытывал такое чувство, словно после долгого и тяжкого пути он добрался до перешейка, откуда видна была совсем близко, настолько близко, что пальцы, казалось, уже касались ее, сияющая вершина триумфа, но последний подъем, отделявший его от победы, требовал от него более серьезного усилия, чем та легкая тропа, по которой он шел до этого. Развязка драмы оказалась не такой, какая намечалась в первоначальном плане. Буквально за одно мгновение нужно было все переписать, переделать, ибо Гор находился на столь узком гребне событий, что достаточно было одного дуновения ветерка да и просто секундного колебания, чтобы рухнуть в разверзшуюся под ногами бездну, в мрачную пропасть неудачи. И последний подъем, долгожданная, но поставленная под вопрос победа теперь уже зависела не от марионеток, которых он издалека дергал за ниточки. Речь шла теперь не об изощренных тонкостях и не об оккультных влияниях. Теперь будущее шедевра требовало личного участия. Судьба подбрасывала ему некий инертный инструмент, в который нужно было вдохнуть жизнь. Он лежал тут, у его ног, в нескольких сантиметрах от его несчастной увечной ноги.



В течение бесконечно краткого мига его гипнотического сна, однако достаточного для того, чтобы замыслить рождение и смерть вселенной, взгляд Марсиаля Гора был устремлен на кинжал.

Сталь на песке отражала весь жар солнца Прованса, преображая его в волнистые каскады фантастически абсурдных образов, которые вызывали в воспаленном мозгу Марсиаля Гора череду причудливых аналогий. Лезвие оружия превращалось в узкий гребень горы, и ему казалось, что он с трудом удерживает на нем зыбкое равновесие между движением к вершине славы и обрывом в ужасную пропасть, или вдруг лезвие становилось похожим на стрелку сверхчувствительных весов, которые в эту минуту определяли шансы финального апофеоза.

Особенно его завораживало острие кинжала. От этого острия исходили невидимые флюиды, в тысячу раз более интенсивные, чем яркое сияние солнца. Точка соединения двух сторон лезвия символизировала в его бреду сияющую вершину апофеоза, лучезарный полюс всех его грез и устремлений, мелькавший вдалеке чуть ли не ежедневно на протяжении многих лет, но никогда не позволявший приблизиться к себе, символизировала своего рода мистическую «омегу», некую фигуру, выражающую полное осуществление всех желаний в предназначенном для смелой элиты раю. Кинжал обретал священную ценность знамения, становился пылающим знаком религии приобщенных, который бог избранных, бог высокомерный, но порой снисходящий до человека с его чувствами, подбросил ему к ногам, чтобы подвергнуть испытанию его решимость и узнать цену его добродетели.

…Всего лишь доля секунды, атом времени, подхваченный мощным духовным вихрем, взбаламученный циклоном страстей, достаточно неистовых, чтобы придать смысл существованию. Затягивать этот пароксизм было небезопасно, да и время стало вдруг настолько драгоценным, что Гор больше не мог позволить себе ни малейших колебаний. Это было одно из тех итоговых обстоятельств, когда художник должен принимать быстрое, почти мгновенное решение, стремительное, как щелчок фотоаппарата, как движение ресниц, как моргание ресниц Ольги, чей горячий взгляд он ощущал всей своей кожей.

Им овладело странное спокойствие. Решение было принято. Порой жесты огромной значимости кажутся почти тривиальными. Таков был и этот жест. Он был едва заметен. Он лишь слегка посягал на догмат о непричастности, которому всегда хранил верность фотограф. Марсиалю даже не пришлось нагибаться.
Легкий удар, произведенный совершенно естественно концом его протеза, так, словно фотограф бессознательно пнул мешавший ему камень, отправил кинжал на метр вперед, прямо в руку Ольги.

Дело было сделано. Оставалось лишь отступить немного назад и броситься плашмя на песок, прежде чем поднести фотоаппарат к глазу и заснять сенсационный кадр, за которым он гонялся всю свою жизнь и в котором наконец осуществились его самые честолюбивые надежды.
Первый раз он щелкнул затвором в тот момент, когда острие кинжала пронзало грудь президента. Уже одна только застывшая в глазах Ольги ненависть делала этот кадр бесценным.

Потом он успел нажать на кнопку еще раз, перед тем как Эрст набросился на разъяренную фурию, и снял в упор лицо несчастного президента, теперь уже пораженного насмерть, успел навеки запечатлеть весь ужас агонии, усиленный таким обилием деталей, какое еще ни разу не удавалось соединить в одном кадре ни одному фоторепортеру. Он все-таки создал свой уникальный фотодокумент, уникальный как из-за личности героя драмы, так и из-за роскошного фона с раненым орлом, распростершим свои крылья над окровавленным телом, который вносил в происходящее романтическую ноту и явился последним штрихом, необходимым для того, чтобы вызвать исступленный восторг широкой публики, равно как и одобрение знатоков-фотохудожников. Это был потрясающий успех.


Все материалы, размещенные в боте и канале, получены из открытых источников сети Интернет, либо присланы пользователями  бота. 
Все права на тексты книг принадлежат их авторам и владельцам. Тексты книг предоставлены исключительно для ознакомления. Администрация бота не несет ответственности за материалы, расположенные здесь