фортель.

Студия встретила Дазая стерильной чистотой и светлыми стенами, завешенными тут и там плакатами с изображением пирсинга на моделях. Стойка администрации приветливо манила аркой из белых цветов. Девушка, стоящая за ней, лучезарно улыбнулась вошедшему.

— Здравствуйте! Назовите своё имя, пожалуйста.

— Дазай Осаму, — ответил он и огляделся, разглядывая интерьер помещения.

Девушка быстро щёлкнула аккуратными ноготочками по клавиатуре:

— Да, вижу вашу запись сегодня на два часа. Время ещё не подошло, пожалуйста, пройдите в зал ожидания.

Осаму кивнул и сел на лавочку в указанном месте. Даже здесь — в коридоре — пахло антисептиком и металлом. Белоснежная дверь перед ним распахнулась, и из неё выпорхнула молодая блондинка, активно смеясь. Она пролетела мимо Дазая с такой скоростью, что он не успел даже моргнуть. Из кабинета с приглушённым светом донёсся бархатный голос, приглашающий войти.

Дазай заметил несколько высоких стульев, стоящих возле стены — наверное, для удобства работы мастера. Большой длинный стол, полностью заваленный различными украшениями, штангами и стразами, стоял возле двери, привлекая даже самые скептичные глаза. Тележка на колёсиках, стоящая возле небольшой тумбочки, была полностью забита инструментами в пергаментной упаковке. Здесь ещё сильнее пахло спиртом. Пробежав взглядом по обстановке, Осаму наконец обратил внимание на мастера, недовольно сложившего руки на груди. Его аметистовые глаза прожигали раздражением от долгого ожидания, пока клиент рассматривал всё.

Чёрные волосы мастера были завязаны в забавный хвост на затылке и дополнительно скрыты под одноразовой шапочкой. На носу — прямоугольные очки, а лицо выражало холодное недовольство, будто этот человек ненавидел работать в обществе людей. Дазай хитро улыбнулся, нагло глядя на своего пирсера.

— Ох, вау! — он прошёл вглубь, закрывая за собой дверь под суровым взглядом мастера. — Уж не знаю, за что меня так помиловал сегодня Бог, но я несказанно рад, что работать мы сегодня будем с вами.

Мастер проигнорировал неуместный, по его мнению, комплимент, подготавливая инструменты к работе. Дазай бесстыдно заглянул через его плечо, разглядывая предметы, за что мастер рявкнул на него, прося соблюдать дистанцию.

— А как вас зовут, не подскажете? — всё-таки послушался Осаму, устроившись на одном из стульев.

— Фёдор Достоевский, — ответил мастер и повернулся к Дазаю. — После прокола язык опухнет, будет болеть, а также возникнет затруднение с речью, — методично перечислял Фёдор. — Зубная эмаль может страдать от трения об украшения. Вам надо будет за этим следить… — он на автомате перечислял всю необходимую информацию, которая уже отложилась в его голове на годы вперёд. — Сейчас я поставлю разметку, а вы посмотрите, устраивает ли расположение. После прокола подробно объясню, как ухаживать.

Достоевский попросил Осаму высунуть язык и поднёс маркер, стараясь поставить симметричные точки. Дазай резко дёрнул головой, смазывая последний взмах. Фёдор раздражённо сжал челюсть, но промолчал, начав всё сначала.

Разметка вновь на языке, Дазай дёрнулся, словно специально растягивая время и чужие нервы. Достоевский отвёл взгляд в стену, пытаясь успокоить бешенство, разрастающееся в груди. Он пытался продолжить работать молча, игнорируя провокации.

— А будет больно? — подал голос Осаму, невинно хлопая ресницами, словно не видел гнева в глазах мастера.

— Тебе очень, — не сдержался Фёдор, намеренно меняя местоимение.

Дазай комментировал каждое движение Достоевского, разбрасываясь наигранно-настойчивыми прикосновениями, мешаясь под опытными руками. Фёдор сдался и резко бросил маркер, потёр переносицу, сделал громкий вздох. Осаму лишь наблюдал за ним с хитрой улыбкой.

— Если ты не перестанешь дёргаться, то я приколю тебе язык иголкой к губе, привяжу к стулу, а ты будешь думать, для чего вообще здесь появился, — угрожающе прошипел Фёдор, в очередной раз стирая размазанный маркер.

— Заплатить мне придётся в два раза больше, потому что прокола два? — игриво спросил Дазай. Но в ответ получил лишь прожигающий взгляд Достоевского.

— Ты не представляешь, насколько сильно я сейчас хочу вырвать тебе язык, — не удержался Фёдор.

— А ты сделай. Я любопытный, — не отступал Дазай, хихикая.

Фёдор знал, что его провоцируют. Знал, что должен выставить этого нахала за дверь. Но проклятое одиночество последних месяцев вцепилось в чужое тепло мёртвой хваткой. 

Возникла пауза — тихая, длинная, тянущаяся. Перчатки скрипнули, когда он грубо схватил Дазая за подбородок, стиснул в своих пальцах, удерживая на месте.

— Хочешь, чтобы я показал? Ну что ж…

Осаму облизнул губу, смазывая жалкие остатки разметки. Фёдор заворожённо смотрел на это, не отрывая глаз. Дазай потянулся, коснулся кончиками пальцев руки, держащей его подбородок, и провёл кривую линию по чужому запястью. В его глазах горел огонь и что-то ещё, что Достоевский не хотел принимать. Он мог бы отшатнуться, накричать на нерадивого клиента и выставить его за дверь, как сделал бы в обычной ситуации, но не сейчас. Вместо этого он перехватил руку и прижал её к стене — не больно, но властно.

— Ты вообще хочешь этот пирсинг или просто тратишь моё время?

— Я хочу получить от этого сеанса максимум удовольствия. Поможешь? — улыбнулся Дазай, не пытаясь выпутаться из рук мастера. Фёдор долго смотрел ему в глаза, выискивая неизвестные ему эмоции, потянул в сторону кушетки и плавно толкнул Дазая на прохладную поверхность. Вокруг стерильная чистота: инструменты разложены в идеальную линию, украшения разложены по своим местам, а запах спирта въелся во все поверхности, — а они сорвали друг с друга одежду.

Фёдор с хрустом стянул перчатки зубами, откинул их на плитку под ногами. Они глухо упали. Достоевский опустился на колени перед Дазаем, разводя его бёдра в стороны. Осаму положил руки ему на плечи, медленно массируя и изредка задевая выпирающие ключицы. Он потянул белую футболку Фёдора, намекая, что от неё пора избавиться. Достоевский припал лицом к паху Дазая, позволяя стянуть с себя лишнюю одежду. Руки потянулись к ширинке джинсов, наскоро расстёгивая её и пуговку.

Достоевский провёл шершавым языком по чёрной ткани боксеров Дазая, оставляя там влажную линию. Сверху послышался судорожный, сдерживаемый вздох, что лишь сильнее раззадорило Фёдора. Чуть свободные штаны слетели с бёдер Дазая, обнажая мягкую кожу. Достоевский стянул мешающую чёрную ткань, обнажая стоящий член Осаму, приблизился и лизнул красноватую головку, на что Дазай тихо простонал, перемещая руку на затылок Фёдора, дёрнув за резинку и впутывая пальцы в прямые волосы.

Фёдор прошёлся языком по всей длине, обводя кончиком выпуклые венки, и взял наполовину, поднимая взгляд на смущённого и тяжело дышащего Дазая, прикрывавшего лицо свободной ладонью. Огонь скользнул вниз по позвоночнику Дазая, когда влажное тепло сомкнулось вокруг него. Это было почти невыносимо — чувствовать, как осторожное дыхание щекочет чувствительную кожу, а мягкие губы дразняще медленно скользят по длине. Достоевский впился ладонями в его бёдра, сильнее разводя ноги в стороны, беря член глубже в рот. Рвотный рефлекс мешал с непривычки, но он благополучно его проигнорировал, заглатывая больше.

В тишине студии влажные звуки казались оглушительными, смешиваясь с хриплыми вздохами Дазая, вцепившегося в край кушетки. Он запрокинул голову вверх, плотно зажмурив глаза, направляя темп рукой на затылке Фёдора. Достоевский подавился и закашлялся, когда кончик члена упёрся ему в глотку, перекрывая дыхание. Бёдра Осаму задрожали в экстазе, а Фёдор плотно придавил их к поверхности, наращивая темп. Он почувствовал, как член во рту напрягся, дёрнулся, и густая, солоноватая сперма ударила в глотку. От неожиданности он зажмурился, чувствуя, как пульсирует на языке чужая разрядка. Яркий запах спирта вдруг показался невероятно далёким.

После минета Дазай всё ещё был возбуждён. Ему было недостаточно. Он потянул Фёдора за плечи на себя, тот поднялся и навис над ним, приблизился к лицу почти вплотную. Достоевский поцеловал его, проникая языком в чужой рот, очерчивая ровный ряд зубов и нежную слизистую щёк. Осаму тихо мычал в поцелуй, чувствуя вкус своей собственной, горьковатой спермы. Глубоко, влажно. Он обвил талию Фёдора ногами, притягивая ещё ближе. Достоевский постанывал от такого действия и провёл рукой по бедру, сжимая, приподнимая и закидывая себе на плечо. Мял обнажённую кожу внутренней стороны бедра, разрывая поцелуй и припадая губами к плоти, покусывая.

Дазай потянулся к его ширинке, расстегнул и нетерпеливо стянул мешающие штаны, отбросив их вместе с бельём в угол комнаты. Фёдор подвёл два пальца ко рту Осаму, намекая, чтобы тот взял их. Дазай послушно облизал пальцы, посасывая их и обильно смачивая слюной. Холодный воздух облизал оголённые тела, пробегаясь по коже табуном крупных мурашек.

Смазанные слюной пальцы приставлены к заднице, а Фёдор покусывал чужую шею. Он надавил и вошёл в него, выбивая из Дазая нервный вздох.

— Расслабься, — шепнул ему на ухо Фёдор, вводя пальцы до костяшек и разводя их в стороны, плавно растягивая.

— Ты всегда так тщательно и муторно готовишь клиентов? Я начинаю скучать, — хитро сказал Дазай, тут же замолкая от особо грубого толчка. Он сильнее сдавил ногами талию и шею Фёдора, кусая губу, пытаясь сдержать стыдливые стоны. Достоевский не дурак — намёк быстро понял, не возражая чужим желаниям. Повалил Осаму на спину, нависая сверху и целуя обнажённые ключицы. Он подставил свой член к заднице, выпрямляя и направляя его.

Первый пробный заботливый толчок. Фёдор удовлетворённо зашипел, а из Дазая вырвался нервный, громкий выдох. Небольшое жжение не могло перекрыть накатывающее удовольствие и чувство заполненности даже от неполной длины. Дав несколько минут, чтобы Осаму привык к ощущениям, Достоевский начал плавно двигаться, замечая, как Дазай покачивает бёдрами ему в такт, стараясь получить больше.

— Этого ты хотел? — его рука легла Осаму на горло, сжимая и давя на выступающий кадык, который наполовину был покрыт бинтами. Достоевский чувствовал пульс Дазая под пальцами, его дыхание и то, как тело внизу сжимается от смеси боли и удовольствия. Это так пьянило. Запах антисептика смешивался с ароматом их соприкасающейся кожи и пота, появившегося от усердной работы.

— Да, твою мать, ещё, — Дазай удовлетворённо хрипел и стонал, когда Фёдор ускорил движения бёдрами, активнее вбиваясь в тело, лежащее под ним. Нехватка воздуха и шум в ушах лишь сильнее завлекали, подстёгивая поддаваться, поддаваться, поддаваться.

Смазанные поцелуи в алые от зубов губы, мокрые дорожки на внутренней стороне бедра сводили с ума, затуманивая остатки здравомыслия. Их легко могли найти и поймать на извращённых действиях, но от этого азарт лишь рос, окончательно сбивая с адекватных мыслей.

Толчки ускорялись, не давая Осаму даже передохнуть. Рука, давящая на горло, мягко оглаживала края марли, вызывая трепет, спазмы и потемнение в глазах. Скрип кушетки и тихие вздохи обоих парней разносились по кабинету. На особо глубоком толчке Фёдор приблизился к мочке Дазая, покусывая и посасывая плоть, вслушиваясь, как тот удовлетворённо мычит. Достоевский хрипел, с шипящим стоном кончая внутрь теплоты и узости. Осаму зажмурился, довольно хныкнул, выгнулся и излился себе на живот, принимая успокаивающие беспорядочные поцелуи.

 Фёдор отстранился от Осаму и достал салфетки, чтобы хотя бы частично убрать то, что они тут наворотили…

— Какой же ты извращенец, Фёдор, — Дазай тяжело дышал, хватая ртом воздух. Больно, но как же это приятно. Достоевский аккуратно протёр его и себя, специально задерживаясь на оставленных отметинах на фарфоровой коже.

— Ты тоже не Агнец Божий, — куснул в плечо, посмотрел на раскрасневшегося, задыхающегося Осаму с размазанной разметкой на губах. Он провёл большим пальцем по этой линии и недовольно пробормотал:

— Разметку придётся наносить заново. Ты же не можешь сидеть спокойно.

Фёдор заправил выбившуюся прядь с глаз полуобморочного Дазая за ухо и подал, непонятно когда успевшую появиться неподалёку, одежду, попутно одеваясь и поправляясь.

Осаму одевался медленно, размеренно, с усмешкой, наблюдая за плавными, будто парящими движениями Достоевского: как он возвращается к инструментам, поправляя их, как с треском резины надевает новые перчатки, как обрабатывает руки, словно ставя точку невозврата — вновь выстраивая границы «клиент — мастер».

Небольшая пауза, где они оба молчали. Тишина теперь была совершенно другой — деловой, с привкусом сладкой грязи, которую не перекроет даже этот въевшийся в поверхности чистый спирт.

Дазай сел обратно на стул. Фёдор взял маркер. Новый подход — всецело спокойный, послушный. Достоевский склонился над Осаму, и на этот раз маркер лёг ровно — точка напротив точки. Дазай сидел неподвижно, даже дыхание притихло. Фёдор протянул ему маленькое зеркальце, и Осаму молча кивнул — соглашаясь со всем.

Зажим сомкнулся на языке — холодный, неумолимый. Дазай почувствовал, как напряглись мышцы, как по позвоночнику пробежала запоздалая искра страха, но поздно — Фёдор уже взял иглу. Щипок, короткий, почти незаметный, и мир сузился до металлического привкуса во рту, до глухого стука собственного сердца. Фёдор вкрутил украшение — быстро, уверенно, и отпустил зажим.

— Не трогай руками, полощи после еды, через неделю придёшь, я посмотрю, — перечислил он уже на автомате, убирая инструменты. Дазай провёл языком по шарику, чувствуя непривычную тяжесть, и странно улыбнулся.

Он подошёл к зеркалу, разглядывая отражение: язык чуть припух, из-под украшения сочилась тонкая ниточка крови. Фёдор за его спиной раскладывал инструменты по стерильным пакетам, не глядя.

— Мне идти? — спросил Дазай, облизывая губы.

— Если не хочешь заночевать на кушетке, — ответил Фёдор ровно, с тихим смешком.

***

Дазай вышел на улицу, щурясь от солнца. Во рту непривычная тяжесть — шарик казался огромным, мешал говорить, задевал нёбо. Он провёл по нему языком, тронул кончиком пальца через губу. Кровь уже не шла. Только странное тепло разливалось под языком, будто там до сих пор лежали чужие пальцы.

Он не помнил, когда в последний раз хотел вернуться. Не в студию — к кому-то.