форсаж.

первым, что он почувствовал, была боль. она не имела ни начала, ни конца  существуя где-то на границе сознания, тупая и пульсирующая, как далёкий барабанный бой. она то отступала, позволяя провалиться в серую, вязкую пустоту, то возвращалась с новой силой, и тогда перед глазами вспыхивали белые искры. чонгук не знал, сколько времени прошло. ему казалось, что он медленно, бесконечно падает.

где-то на периферии сознания существовали звуки, потрескивание остывающего металла, завывание ветра снаружи, какой-то далёкий, монотонный гул, который мог быть пожаром за хребтом, а мог быть просто шумом крови в ушах. он пытался ухватиться за эти звуки, вытащить себя из пустоты, но тело не слушалось. сквозь эту вязкую тишину прорвался голос:

— чонгук, очнись. слышишь меня? 

голос был знакомым, но каким-то не таким. он был хриплым, срывающимся и испуганным, и это несоответствие  заставило чонгука бороться с темнотой. он попытался открыть глаза, и это оказалось мучительно трудно: веки налились свинцом, ресницы слиплись от запёкшейся крови, и свет, пробивающийся сквозь треснувшее лобовое стекло резанул по глазам острой болью.

— да, давай, открывай глаза, — голос тэхёна стал настойчивее, и в нём послышалась надрывная нота, какой чонгук не слышал никогда. — давай же. ты меня слышишь? чонгук!

мир вокруг был перекошенным, как отражение в разбитом зеркале. вертолёт лежал на боку, и чонгук висел на ремнях под неестественным углом, чувствуя, как лямки впиваются в грудь при каждом вдохе. кабина была залита тусклым, пыльным светом, который просачивался сквозь трещины в фюзеляже, и в этом свете лицо тэхёна, склонившееся над ним, казалось вырезанным из мрамора, бледное, с заострившимися скулами, с тёмными провалами глаз и кровью, заливавшей весь левый висок.

тэхён был уже не в своём кресле. он каким-то образом отстегнул ремни, перебрался к чонгуку через покорёженные обломки и теперь стоял на коленях в узком пространстве между креслами. его сильные, горячие, с длинными пальцами руки, которые чонгук столько раз видел на штурвале сейчас ощупывали его, расстёгивали ремни, шарили по груди и плечам, ища переломы, кровотечения или травмы. он дышал тяжело и его лицо, всегда такое непроницаемое, сейчас было открытым, незащищённым, и на нём читался страх. самый настоящий, животный, неконтролируемый страх, который невозможно подделать и невозможно скрыть. это было непривычно.

— ты жив, — выдохнул тэхён. в его голосе было столько облегчения, что чонгуку стало больно. больнее, чем от раны в плече и от крови во рту. — ты жив, слава богу, ты жив.. 

Его руки продолжали двигаться, в этих прикосновениях не было ничего общего с той грубой хваткой, которой он прижимал чонгука к фюзеляжу две недели назад. чонгук, глядя на его лицо, на его дрожащие пальцы, на его побелевшие губы, вдруг понял то, о чём догадывался ещё там, в архиве, когда читал сухие строки рапорта. тэхён не просто помнил. он жил с этим каждый день, каждый раз, садясь в кабину с новым вторым пилотом, он видел не новичка, он видел призрак. и сейчас, когда чонгук висел на ремнях без сознания, этот призрак вернулся.

— тэхён, — прошептал чонгук пересохшими губами. слова ему давались с трудом, язык казался чужим и неповоротливым, а во рту стоял металлический привкус крови. — я в порядке, я цел.

— ты не цел, — отрезал тот, не прекращая своего лихорадочного осмотра. его пальцы скользнули по плечу чонгука, и тот невольно дёрнулся от боли. — у тебя плечо.. я не знаю, что с плечом, оно может быть сломано. ты ударился головой, тебя тошнит? ты видишь меня нормально?

— я вижу тебя, — чонгук попытался улыбнуться, и улыбка вышла кривой, жалкой, едва шевельнувшей разбитую губу. — ты весь в крови.

— это ерунда, — отмахнулся тэхён, даже не потрудившись прикоснуться к своему виску. его пальцы наконец остановились, замерли на плече чонгука, осторожно и как-то нежно ощупывая место удара, и чонгук видел, как он борется с той паникой, что всё ещё клокотала где-то внутри, за этими тёмными, расширенными глазами. — это просто царапина. а вот у тебя, кажется, вывих или трещина. нужно снять ремни и выбраться отсюда. ты можешь двигаться? ноги чувствуешь?

чонгук пошевелил ногами и правая голень отозвалась тупой болью, но слушалась.

— чувствую, — сказал он. — всё работает.

тэхён облегченно выдохнул и принялся отстёгивать его ремни. его пальцы 

сейчас путались в застёжках, соскальзывали и дрожали.

— я в порядке, — повторил чонгук тихо, и его правая рука, единственная, которая слушалась, сама потянулась к руке тэхёна. пальцы легли поверх его пальцев и остановили их суетливое, лихорадочное движение.

тэхён замер. его тёмные, расширенные глаза уставились на чонгука. он смотрел так, будто видел его впервые, будто только сейчас, в этом полумраке разбитой кабины, до него наконец дошло, что человек, которого он называл нулём, ябедой и ходячим регламентом жив. что он дышит и отвечает ему.

— ты.. — начал тэхён и осёкся. кадык на его шее дёрнулся, прошёл вниз-вверх, и он отвёл глаза, уставившись куда-то в сторону на покорёженную приборную панель. — я думал, ты не очнёшься. я звал тебя, тряс за плечи, а ты не реагировал. я думал…

он замолчал и челюсти сжались, желваки заходили под кожей, и чонгук видел, каких усилий ему стоит не отвернуться, не замкнуться и не спрятаться обратно в свою раковину, из которой он только что вылез. 

— это прозвучит глупо, — произнёс тэхён. его голос стал тихим, как будто он признавался в чём-то постыдном, — три года назад я сидел в такой же кабине, и сонхо, мой второй пилот, тоже не отвечал. я держал его за руку и говорил с ним, а он не отвечал. потом врачи сказали, что он умер сразу, при ударе, и всё это время я разговаривал с мёртвым.

чонгук закрыл глаза, перед его внутренним взором встала та страница из личного дела, сухие строчки рапорта, которые он читал в пыльном подвале, чувствуя себя вором, взломщиком и предателем. тогда эти слова показались ему просто словами, казёнными, бездушными и ничего не значащими. теперь, услышав то, что стояло за ними, он понял: он не имел права их читать. никто не имел права.

— прости, — сказал он, открывая глаза. — я не должен был, это было неправильно.

тэхён покачал головой. его пальцы, всё ещё лежавшие под ладонью чонгука, слегка шевельнулись, не отстраняясь, но и не сжимаясь в ответ, как будто он сам не знал, хочет ли он этого прикосновения или боится его.

— не извиняйся, — сказал он. — я должен был рассказать тебе сам, но я не умею рассказывать. я вообще ничего не умею, кроме как летать.

он помолчал, потом поднял глаза и посмотрел на чонгука. от этого взгляда у него перехватило дыхание, потому что он вдруг увидел перед собой не капитана кима, не лучшего пилота региона, а просто мужчину. уставшего, раненого, напуганного мужчину, который три года носил в себе боль и никому её не показывал.

— нам нужно выбраться, — сказал тэхён уже другим голосом, более ровным и собранным, но всё ещё не тем холодным командирским тоном, которым он говорил раньше. — кабина повреждена, здесь оставаться опасно. если топливо протечёт, будет пожар, в хвостовой части безопаснее.

он помог чонгуку подняться, это было непросто: тело не слушалось, ноги подкашивались, левая рука висела плетью и каждое движение отдавалось болью в плече. тэхён подхватил его одной рукой за талию, другой за здоровое плечо, и они медленно двинулись сквозь покорёженные обломки. вертолёт лежал на боку, и идти приходилось по тому, что раньше было стеной, а теперь стало полом. тэхён шёл первым, расчищая путь, отодвигая обломки здоровой рукой, и то и дело оборачивался. его тёплая, тяжёлая, надёжная ладонь лежала на пояснице чонгука и он не убирал её ни на секунду, словно боялся, что чонгук исчезнет, стоит ему отвернуться.

— осторожно, здесь осколки, — говорил он. — нагни голову. не торопись, я держу тебя.

чонгук никогда не слышал, чтобы тэхён говорил таким тоном. это было так странно, так непривычно, так не вязалось с тем образом, который он выстроил в своей голове, что ему хотелось остановиться и просто посмотреть на этого человека, нового и незнакомого, которого он не знал все эти недели и который вдруг появился из ниоткуда.

хвостовой отсек встретил их тишиной и относительным порядком. здесь дым почти не чувствовался, воздух был прохладнее, и аварийное освещение горело ровным, тусклым светом. тэхён усадил чонгука на какой-то ящик, подложил под спину скатанное одеяло, которое достал из неприкосновенного запаса, и опустился перед ним на колени. на секунду их глаза встретились, и оба отвели взгляд слишком быстро.

— дай посмотрю плечо, — сказал тэхён так, как будто он сам был смущён этой новой, непривычной близостью.

чонгук кивнул, не доверяя своему голосу. он позволил тэхёну расстегнуть комбинезон и стянуть рукав с левой руки. движения тэхёна были осторожными, он прикасался к коже так, будто боялся обжечься, и каждый раз, когда чонгук вздрагивал от боли, его пальцы замирали, а на лицо набегала тень. чонгук смотрел на его склонённую голову, тёмные волосы, в которых запеклась кровь, и чувствовал странное, щемящее желание протянуть руку и коснуться его. просто коснуться.

— вывиха нет, — заключил тэхён после осмотра. его пальцы всё ещё лежали на плече чонгука. — сильный ушиб, возможно, трещина в ключице. нужна фиксирующая повязка.

он разорвал аварийный бинт, сделал петлю и зафиксировал руку чонгука, притянув её к груди. работал он сноровисто, как человек, который делал это много раз, может быть, на себе самом. чонгук наблюдал за ним, и в груди у него разрасталось тепло, которое он задавил в себе много дней назад и запретил себе чувствовать. он помнил, как впервые увидел тэхёна. помнил, как тот стоял у вертолёта в первое утро, руки в карманах, взгляд презрительный, и говорил, что чонгук здесь никто. теперь этот же человек стоял перед ним на коленях и забинтовывал его плечо с таким выражением лица, будто от этого зависела его собственная жизнь.

— теперь ты, — сказал чонгук, когда тэхён закончил и отстранился.

— что я?

— у тебя вся голова в крови.

тэхён поднял руку, потрогал висок, поморщился и посмотрел на свои пальцы. они были красными и липкими, от запёкшейся крови.

— ерунда, — повторил он, но на этот раз это прозвучало не так уверенно. — рассечение кожи головы, они всегда сильно кровят. заживёт.

— дай посмотрю, — сказал чонгук.

тэхён молча опустился на пол перед чонгуком, скрестив ноги, и позволил ему осмотреть рану. чонгук здоровой рукой отвёл волосы с его лба, осторожно, стараясь не задеть рану, и увидел длинный, неровный порез, который начинался у виска и уходил куда-то вверх, под волосы, теряясь в тёмных прядях. кровь уже запеклась, но рана была грязной, в ней застряли осколки стекла, какие-то мелкие частицы пластика, пыль, и сажа. чонгук нахмурился. он не был врачом, но отца учили обрабатывать раны в полевых условиях, и от отца это знание передалось ему.

— здесь осколки, — сказал он. — нужно промыть, есть антисептик?

тэхён порылся в аварийной аптечке и протянул ему флакон. их пальцы встретились на секунду, не больше, и оба снова отвёли глаза, как будто это мимолётное прикосновение было чем-то запретным, чего они не должны были себе позволять. чонгук смочил бинт и принялся очищать рану. тэхён сидел неподвижно, закрыв глаза, и только лёгкое дрожание ресниц выдавало, что ему больно. чонгук вынимал осколки один за другим, крошечные, острые, блестящие в тусклом свете и каждый раз, когда он прикасался к особенно чувствительному месту, тэхён едва заметно вздрагивал, но не издавал ни звука. между ними повисла особая, хрупкая тишина, какая бывает только в самые уязвимые моменты, тишина, которая говорит больше любых слов. чонгук чувствовал тепло его кожи под своими пальцами, чувствовал его дыхание и думал о том, как странно всё обернулось. ещё вчера они не могли находиться в одной кабине без того, чтобы воздух не искрил от напряжения.

— знаешь, — произнёс вдруг тэхён, не открывая глаз, — а ведь ни один человек не заставлял меня так за него боятся, лейтенант.

чонгук замер и его пальцы, державшие бинт, остановились в нескольких сантиметрах от раны.

— я не мог пошевелиться, — продолжал тэхён. — после удара я, кажется, тоже отключился. на минуту, может, на две, а когда очнулся и увидел тебя, я не мог отстегнуть свои ремни. у меня пальцы не слушались.

в его взгляде было что-то такое обнажённое и беззащитное, что у чонгука перехватило горло.

— я не он, — сказал чонгук тихо.

— я знаю, — ответил тэхён. 

чонгук закончил обрабатывать рану и наложил повязку, не такую аккуратную, как у тэхёна, но достаточно надёжную. его пальцы на секунду задержались на виске тэхёна, там, где кожа была гладкой и тёплой, и он почувствовал, как бьётся жилка под ней – быстро-быстро, как у пойманной птицы.

— готово, — сказал он и опустил руку. — будешь жить.

— спасибо, — ответил тэхён.

тишина снова заполнила пространство между ними, но теперь она была другой , не напряжённой и враждебной, а какой-то усталой. чонгук сидел на ящике, прижимая к груди забинтованную руку, и смотрел в иллюминатор, за которым медленно темнело небо. за стенами вертолёта сгущались сумерки. небо над просекой, ещё недавно оранжевое от далёкого пожара, теперь становилось тёмно-синим, и на нём одна за другой проступали звёзды. ветер стих. пожар за хребтом, кажется, наконец начал сдаваться, или, может быть, просто ушёл в другую сторону. в хвостовом отсеке было тихо, только аварийная лампа тихо жужжала да где-то вдалеке потрескивал остывающий металл.

тэхён сидел, запрокинув голову к стене и прикрыв глаза, и в тусклом свете его лицо казалось осунувшимся. повязка на его виске слегка пропиталась кровью, но уже не кровоточила. волосы, всё ещё влажные от пота, прилипли ко лбу. чонгук смотрел на него и думал о том, как мало он знал этого человека и как легко он повесил на него ярлык, самодовольный, жестокий, невыносимый, и как этот ярлык рассыпался в прах, стоило только копнуть чуть глубже.

— о чём ты думаешь? — спросил тэхён, не открывая глаз.

чонгук помедлил.

— что я был не прав, — сказал он наконец. — насчёт тебя.

в полумраке зрачки тэхёна были огромными, чёрными, и в них отражались звёзды из иллюминатора.

— ты был прав, — сказал он. — я вёл себя как придурок, я знаю.

— я не об этом. — чонгук покачал головой. — я думал, что ты жестокий и что тебе нравится унижать людей. но это не так.

тэхён долго смотрел на него, а потом отвёл глаза и усмехнулся, горькой, направленной внутрь усмешкой.

— может быть, — сказал он. — может быть, ты прав. я боялся, что если я позволю себе..  — он осёкся, подбирая слова. — позволю себе сблизиться с тобой, ты тоже исчезнешь. как исчез сонхо, как исчезали все, кто был мне дорог. мой отец, когда мне было пятнадцать, мой инструктор в училище, он разбился через год после моего выпуска. я привык быть один. с одиночеством проще, оно не умирает.

чонгук молчал, и ему хотелось сказать что-то важное, что-то, что растопило бы этот последний лёд между ними, но слова не находились. да и не нужны были слова. он просто протянул здоровую руку и осторожно, почти робко положил её на плечо тэхёну. он вздрогнул, но не отстранился.

— ты странный, лейтенант, — сказал он тихо. — я унижал тебя, а ты сидишь здесь и обрабатываешь мои раны.

— кто-то же должен, — ответил чонгук, и на его губах мелькнула слабая улыбка. — ты сам с этим явно не справляешься.

тэхён тихо фыркнул, что-то среднее между смехом и вздохом, и чонгук понял, что лёд тронулся. не весь, не до конца, между ними всё ещё стояла та неловкость, но первый шаг был сделан.

они просидели так ещё какое-то время, молча, не глядя друг на друга, но и не отстраняясь. чонгук чувствовал, как усталость наваливается на него и как веки наливаются тяжестью. он боролся со сном, но тело, измученное болью и стрессом, требовало отдыха.

— поспи, — сказал тэхён, заметив его состояние. — я подежурю.

— а ты?

— я не усну, адреналин ещё не отпустил. — он помолчал. — и потом.. кто-то должен следить за пожаром, и если он пойдёт сюда, нужно будет уходить.

чонгук хотел возразить и сказать, что они оба ранены и что дежурить нужно по очереди, но сил не было. он только кивнул и закрыл глаза.

а потом, уже проваливаясь в сон, он почувствовал, как что-то мягко касается его плеча и укрывает его. это было аварийное одеяло. чонгук не открывал глаз, но где-то в глубине души, там, где ещё теплилась та самая искра, зажжённая в первый день, он улыбнулся.

разбудил его звук, стрекот вертолётных лопастей, сначала далёкий, едва различимый, потом всё ближе, всё громче, он разорвал тишину ночи, чонгук открыл глаза и увидел тэхёна, который стоял у иллюминатора с аварийным фонарём в руке и ритмично, настойчиво махал им, подавая сигнал.

— спасательный борт, — сказал он.

чонгук попытался встать, и тэхён тут же оказался рядом, подхватил его под здоровую руку, помог подняться, придержал за талию, когда тот покачнулся. их лица оказались слишком близко, ближе, чем допускали приличия и позволяла старая вражда. на секунду оба замерли, не зная, что делать с этой близостью. чонгук видел каждую ресничку в глазах тэхёна, каждую чёрточку его лица, каждую капельку крови, запёкшуюся на виске под повязкой.

— идём, — сказал тэхён, отводя глаза первым. — нас ждут.

они выбрались наружу через хвостовую дверь, которую заклинило при падении, но которую тэхён каким-то чудом сумел открыть, пока чонгук спал. ночь встретила их холодным, чистым воздухом, пахнущим хвоей и дымом далёкого пожара, и звёздами, которые рассыпались по небу, как осколки разбитого зеркала. над просекой, освещая землю прожектором, завис вертолёт — старый добрый ми-8, чей стрекот был сейчас самым прекрасным звуком на свете.

тэхён шёл первым, расчищая путь, и то и дело оборачивался. чонгук шёл за ним, держась за больное плечо.

спасательный вертолёт пошёл на посадку, ветер от лопастей ударил в лицо, взметнул в воздух прошлогоднюю хвою и пыль, заставил зажмуриться. чонгук стоял, прикрывая глаза здоровой рукой, и чувствовал, как тэхён берёт его за плечо и тянет к вертолёту.

— давай, лейтенант, — сказал он в его глазах теплилось что-то на подобие.. нежности? — ещё немного, последний рывок.