fix it. part 8.

Если предположения были правдивы — им, и Минги с Юнхо, и Уёну, и другим друзьям, вряд ли что-то угрожает. В опасности семьи с детьми, но Минги, честно, понятия не имеет, как он может кого-то из них предупредить. Тем более среди ночи.

Странно будет, если он станет стучаться в дома и поднимать шум. Как минимум ему не откроют, как максимум — пырнут ножом, приняв за грабителя. Тех, кто пришёл из Ковчега, тоже попытаются, но что значит нож против огнестрельного оружия? Даже в руках умельца никакое лезвие не сможет противостоять пули.

Минги прикидывает, что у него этих самых пуль от силы два магазина, то есть три десятка. Непонятно, много это и крайне мало, но достать ещё не представляется возможным в такой короткий срок. Он убирает бинокль, застёгивает карман, а руки не слушаются.

Вдох. Выдох. Нет, руки дрожат. От прислушивается: Юнхо спускается по лестнице, и каждое касается протезной руки по металлу звучит характерно. Юнхо отпирает дверь, захлопывает её за собой. Хорошо. Минги жмурится, ладони в кулаки сжимает в попытке успокоиться, но это так бесполезно и так жалко, что кулаком он бьёт себя по ноге. Ещё и ещё, пока место удара не начинает побаливать. Отрезвляет достаточно, чтобы Минги начал дышать спокойнее.

А если угроза существует? Плевать, что для него, — если для Юнхо?

В бинокле всё ещё видно мельтешашие фонари. Шесть, насчитывает Минги, хотя людей ведь может быть больше. Он старается об этом не думать. В конце концов они не знают, где Юнхо, даже если по какой-то странной и непонятной причине он им нужен. В конце концов у Минги есть потайная комната в подвале, в которой он хранит самые-самые ценные вещи. И, если часть оттуда выгрести, то места хватит для двоих.

Прятаться, чтобы потом выйти на улицу и увидеть всё то, что видел тогда маленький Уён?

Минги крови не боится, он видел и её, видел и трупы. Он ведь похоронил брата, да и не только его, раз уж на то пошло. Люди здесь не живут долго. Но родители маленьких детей не должны умирать, а дети не должны отправляться туда, где жизнь их перестанет быть жизнью в привычном её понимании. Стать безвольной куклой в чужих руках Минги никому, даже заклятому врагу, если б такой был, не пожелает.

Он преодолевает лестницу быстро, скользит руками, едва вообще держась. До Уёна всего пара кварталов, и Минги спешит — правда, не бежит, потому что темно до жути, и можно случайно наступить куда-то не туда. Ничего, он справляется.

Конечно, Уён не открывает, ведь все нормальные люди ночью спят. Приходится обойти дом и залезть в окно — они забиты безопасности ради, но на экстренный случай Уён оставил одному из них возможность открываться. Если знать, как это делается, а Минги знает.

— Чувак, просыпайся.

Без церемоний, Минги просто расталкивает его, спящего на матрасе на полу. Уён сначала пытается отмахнуться, но как только понимает, кто рядом — буквально вскакивает на ноги.

— Что случилось?!

— Люди из Ковчега, как мы обсуждали, помнишь? Я их видел, они спустились, я не знаю, что делать, чувак, я не знаю.

— Стой, подожди… подожди. Стой. Сейчас.

За несколько минут обсуждений никаких адекватных вариантов действий не находится. Они приходят к одному выводу — совсем не факт, что люди из Ковчега спустились за тем же самым, что и двадцать лет назад. Может, они вообще периодически так делают, просто никто этого не замечает. И тут вот так сложилось, что Минги всё увидел. Рано паниковать, хотя сказать это легко, но вот руки у Минги до сих пор подрагивают, и Уён это замечает.

— Я пойду предупрежу остальных, — говорит он, собираясь. Сразу надевает привычную закрытую одежду, только очки пока кладёт в карман. А потом копается в одном из ящиков, пока не достаёт оттуда ножны. Это кинжал или что-то в таком роде, Минги не разбирается, но лезвие должно быть достаточно длинное. Получше его собственного складного ножа.

— Я домой. Юнхо меня ждёт.

— Тогда, если что-то начнётся, встретимся в в том месте, да?

— Ага.

То место — отдалённый участок свалки, давно заброшенный, где они соорудили что-то вроде базы. Если находок за день много и забрать их все не получается, то часть остаётся там. Хотя такого давно не было, и в то местр Минги последний раз приходил несколько месяцев назад. Но оно достаточно надёжно спрятано и пригодно для того, чтобы провести там и день, и даже, если понадобится, целую неделю. Ко всему нужно быть готовыми.

Домой Минги бежит, не думая о том, что может оступиться и упасть. Он и так провёл слишком много времени у Уёна, и Юнхо уже наверняка сильно волнуется.

Так и оказывается. Юнхо сжимает его в объятиях до боли, не контролируя то, насколько его левая рука сильная.

— Так, пошли.

То, что Юнхо всё ещё нелегко даётся спуск по лестнице, беспокоит не на шутку. Минги переживает, что будет, если им придётся бежать — сможет ли Юнхо вообще сделать это? Протезы не приживаются быстро, это абсолютно нормально, что нужно время. Но времени нет, хотя Минги решает об этом не говорить. Отодвигает шкаф в подвале, отпирает спрятанную за ним дверь.

Пистолет, два магазина, зарядить один из них, щёлкнуть затвором. Юнхо вздрагивает и отшатывается.

— Всё в порядке? — хмурится Минги и тут же оружие в карман убирает.

— Не знаю, — хмыкает тот задумчиво. — Можно я посмотрю?

— Уверен?

Юнхо кивает, и Минги передаёт ему оружие. Не думает ни о чём плохом, потому что Юнхо — свой человек, уже родной и уже важный, и подозрений быть не может.

Тот крутит пистолет в руках, металл о металл глухо ударяется с каждым прикосновением.

— Ты дрожишь, — комментирует Юнхо, хотя толком на Минги, кажется, и не смотрит. — Ты боишься?

— Нет.

— Я не имею ввиду себя.

Тогда да, боится.

— Я не должен бояться, я должен защитить тебя.

И Минги протягивает руку, чтобы забрать пистолет, но Юнхо не спешит его возвращать.

— Я умею стрелять, — говорит он буднично. — Не из такого, он очень старый. Но новые похожие. Умею. Меня учили, чтобы я мог защищать его… Не приходилось. У тебя руки дрожат, а у меня нет. Я справлюсь, если ты разрешишь. Но, если ты считаешь иначе…

— Да, оставь его.

Минги протягивает второй магазин.

— Это все патроны, которые есть. Надеюсь, тебе и в этот раз не придётся.

— Может, где-то глубоко в душе я хотел бы. И его, и всех, кто оттуда. Это плохо, Минги?

В груди щемит. От того, что Юнхо, кажущийся до того безвинным, позволяет себе так думать — о насилии, о смерти других людей от собственных рук. Образ, выстроенный в голове Минги, разрушается мгновенно, но этот по правде говоря, проблема его восприятия человека, о котором, он думал, знает достаточно. А, как оказывается, ещё многое не знает. Юнхо как пазл, такие были раньше популярны, только деталей не достаёт, потому что кто-то их растерял. Или, может, спрятал.

Потому судить приходится по обрывкам. Это плохо, думает Минги. Но это хорошо, тоже думает он. Прощать других — тяжело, и нормально, если Юнхо на это не способен в полной мере. Он может злиться, может хотеть крови — даже удивительно, что он хочет этого не так сильно, как Минги, услышавшийся его историю — наверняка далеко не всю, с опущенными подробностями.

— Нет, — задумчиво качает он головой, — не плохо. Но, по правде говоря, я не хотел бы, чтоб ты вредил людям. Это не принесёт того облегчения, о котором ты, может быть, думаешь.

— Но ты отдал мне оружие.

— Но я отдал тебе оружие, — кивает Минги. — Потому что я доверяю тебе.

— Спасибо.

Второй нож Минги прячет так, чтобы можно было легко достать. Первый — зажимает в руке в сложенном состоянии. Лезвие всё ещё не ровня огнестелу, но по какой-то непонятной причине придаёт Минги уверенности и даже храбрости.

Они возвращаются на первый этаж и выключают свет. Приходится жмуриться, чтобы глаза привыкли к темноте, почти ко мраку, но предметы вскоре начинают приобретать силуэты.

Юнхо жмётся под боком, обнимая ноги, а Минги ёрзает на месте, потому что пружина матраса, кажется, выскочила, и теперь неприятно упирается прямо в него. Даже через толстую ткань штанов это ощущается до противного сильно. Минги, чтобы отвлечься, хлопает себя по карманам, проверяя, все ли самые нужные и важные вещи у него при себе. Кажется, не хватает только фляги с водой, но пара бутылок есть в сумке, лежащей совсем рядом. Аварийная сумка, называет её Минги, всегда была дома, и он периодически смотрел, не испортилась ли еда и вода, лежащая в ней. В этот раз не успел, но крайняя проверка была совсем недавно, поэтому всё должно быть в порядке.

— А чего мы ждём?

Лицо Юнхо оказывается слишком близко к собственному, и Минги едва не дёргается, чтобы отстраниться. Подсознательный испуг, не иначе. Но он вовремя берёт себя в руки — как же, они до сих пор подрагивают от нервов, — и для пущей храбрости треплет Юнхо по макушке.

— Когда что-то начнётся. Или когда станет светло. Тогда уйдём, у меня с друзьями есть место, где будет безопасно переждать.

— А почему не уйти сейчас? Пока темно и никто нас не увидит…

— Потому что и мы никого и ничего не увидим. Это не Ковчег, Юнхо, здесь нет освещения нигде в городе. И если мы включим фонарь, то сразу себя выдадим.

— Понятно, — хмыкает тот совсем уже сонно и укладывает голову на плечо Минги.

— Нет, никаких спать. Я знаю, тебе кошмары снились, но нельзя!

Они оба замирают, когда за окном мелькает луч фонаря. Мелькает и пропадает, потом ещё раз. Слышатся шаги, быстрые, мелкие, в тяжёлой обуви. Ещё луч, на этот раз светит прямо в окно, но из-за шторы люди по ту сторону ничего не увидят.

Потому они стучатся в дверь. И, слышно, что в соседние дома тоже.

Значит, они решили без лишнего шума. Просто продвигаться по городу, заставая людей врасплох. В этом есть смысл.

— Ложись, укройся, сделай вид, что спишь, — шепчет Минги, а сам уже снимает куртку и взъерошивает собственные волосы.

Нужно сделать вид, что он просто спал, что ни о чём не подозревает. Если их цель — дети, то они посмотрят и уйдут. На это он надеется, пока специально расправляет футболку и тянет, перекашивая линию плеч.

— Кто там?!

Звучать сонным оказывается достаточно просто, хотя ладони, Минги чувствует, всё никак не могут замереть в спокойствии.

— Откройте. Это срочно.

Он поздно, уже оказываясь у двери, осознаёт, что любимый нож остался в куртке. Ужасно, но хотя бы второй в заднем кармане.

— Чего?! Чувак, ночь на дворе, я грабителям не открываю!

— Это военная полиция. Откройте, иначе мы выбьем дверь.

— Э-э, ладно-ладно, сейчас, не надо только ничего ломать!

Минги оборачивается, проверяя, что Юнхо, да, действительно упорно делает вид, что спит, и даже догадался отвернуться к стене. Только потом щёлкает ключом.

И оказывается ослеплён фонарём, отчего жмурится и руками от яркого луча пытается закрыться.

— Эй, чего сразу так, а? Уберите, ну!

Сердце сжимается так сильно, что лишний вдох страшно сделать — колет, стоит шевельнуться, но Минги старается казаться обычным парнем, которого застали врасплох ночным визитом.

— Ты один живёшь?

— Нет, с другом, но он спит, мы очень устали. Чего ещё? Уберите фонарь, ну сколько можно!

Его и правда опускают, теперь он направлен за спину Минги и освещает практически всю комнату.

У военного форма похожа на те вещи, которые носит Минги — неудивительно, он ведь нашёл их, как и всё остальное, на свалке, — только выглядит поудобнее, лицо полностью закрыто и автомат наперевес. Позади стоит второй, такой же, только оружие уже держит в руках, крепко сжимает.

— Мы просто проверим дом и уйдём. Не мешай, и не будет проблем.

— Чего, проверите? На кой чёрт?

— Меньше вопросов, — рявкает второй, и они оба заходят, отталкивая Минги.

Он успевает глянуть на улицу и понять, что ни в одном из соседних домов уже не горит свет, а фонари мелькают дальше по улице.

Выглядит, как шанс, но до ножа ещё нужно незаметно дотянуться, да и их двое, а Юнхо здесь не то, чтобы сможет помочь…

— У нас ещё подвал есть. И чердак, — докладывает Минги, почёсывая затылок. — Но там ничего интересного, честно вам говорю!

Эти двое переглядываются, и один идёт к лестнице, пока второй продолжает осматривать комнату. Хочется верить, ищут признаки того, что здесь живёт ребёнок.

И это отвратительно.

Просто дать им возможность уйти — не то, чего хотелось бы Минги. Надо подать сигнал Юнхо, надо что-то сделать, обязательно надо, но мысли путаются в единый непонятной формы ком, из которого ничего не вытянуть. Минги впервые за долгое время ощущает, что не справляется вот так, без помощи. Не такой уж он самодостаточный, как считал.

— А? Что происходит? Кто тут? — вдруг подаёт голос Юнхо, и кажется он по-настоящему сонным, даже лучше, чем звучал Минги.

Военный отвлекается, резко поворачиваясь в сторону якобы проснувшегося Юнхо, и Минги не знает как, он успевает сориентироваться и напасть — подло, со спины. Наваливается на мужчину и ножом проводит по шее, давит — мысли в этот момент испаряются, будто их не было вовсе.

Тело обмякает. Минги позже к этому вернётся — к ощущению власти и собственной отвратительной личины.

Пока он осторожно укладывает военного на пол, Юнхо уже оказывается рядом — в руках пистолет сжимает и смотрит отрешённо, будто нет никакого человека перед ним, только предмет, кусок мяса. Минги нервно сглатывает, когда сталкивается с Юнхо взглядом — тот сразу же переменяется, становясь мягче.

Второй возвращается с чердака совсем скоро и, конечно, всё видит, но не успевает ни поднять шум, ни с кем-то связаться — Минги поджидает, спрятавшись за углом, и просто проделывает всё то же самое.

Кровь пахнет и почему-то чувствуется ещё и во рту. От этого подташнивает.

— И что теперь? — спрашивает Юнхо, совсем не растерянный, будто всё произошедшее входило в их план «подождать и спрятаться в надёжном месте».

— Переоденемся в их шмотки, возьмём пушки. Как ты думаешь, если никто из этих людей не вернётся в Ковчег, это будет уроком?

Юнхо смеётся тихо, но заливисто. Почти весело.

— Думаю, они перепугаются и оставят нас в покое. Там, знаешь, совсем-совсем мало военных. Хозяин, — Юнхо это слово выплёвывает, — с трудом нашёл учителя для меня. Со своими-то связами, понимаешь? Там всё держится не на силе, а на взаимовыгоде. Может, это станет уроком.

— И ты правда готов… убивать?

Одними губами — Минги ещё себе не признался, что сделал это.

Даже если это были те, кто желал местным зла, это всё ещё были люди. Со своими жизнями, семьями, интересами, любимыми вещами… Люди. Они хотели распорядиться чужими жизнями, но никто Минги такой, чтобы уподобляться им?

— Если это означает, что вся остальная моя жизнь пройдёт в мире, то да. А ты, Минги?

Может, стоило дать им сделать то, зачем они пришли? И следующие, наверное, двадцать лет были бы спокойными. Такими же, как все голы до этого.

— Минги?

Но всё бы повторялось циклами.

— Ты сомневаешься?

А теперь можешь стать хуже. Хотя Минги, безусловно, верит Юнхо, ведь Юнхо жил там, он не может отделаться от мысли, что сейчас они навредят всем: и соседям, и друзьям, и незнакомцам, каждому, кто находится в Заливе.

Хотя день, когда придётся дать отпор, всё равно бы наступил. И они все — все люди Ковчега — делают абсолютно ужасные вещи. С Юнхо, с другими, кого они забрали — используют, даже не считая за людей. И Минги был готов убить их всех, а сейчас…

И сейчас он готов — показать, что здесь такие же люди, не хуже, и они имеют право жить по-настоящему.

Его наверняка станут мучать ночные кошмары, но весь город будет спать спокойно.

— Я готов.

***

В чужой одежде и с чужим оружием Минги не ощущает себя собой.

Лицо скрывает маска, глаза — очки. Это и правда похоже на то, что он сам обычно носит, но в то же время отличается разительно. Эти вещи пахнут кровью, он чувствует её, вязкую, прямо на руках, на лице — на всём теле. Подташнивает.

Автомат тяжёлее, чем ожидалось. Крепко удерживать его — на ещё задача. Следить, чтобы это выглядело именно так, как учили этих людей — задача ещё сложнее. Юнхо проще, его протезная рука может выдерживать нечеловеческие нагрузки, сжимать металл так, что на нём останутся вмятины, потому автомат для него — лёгкая ноша. Но только в прямом смысле этого слова.

На сердце тяжело — Юнхо так и говорит, пока они идут по улице, что сердце болит. Сразу поясняет, что дело не в заменённом клапане, хотя Минги этот вариант всё же не выкидывает из головы. Когда всё закончится, нужно будет обязательно посмотреть, что с Юнхо.

Он очень старается не прихрамывать, но он быстрой ходьбы, видимо, протезная нога перестаёт нормально слушаться. Это очень заметно со стороны, и Минги предлагает замедлиться. Юнхо сопротивляется, и в итоге они сходятся на среднем темпе.

Нажимать на спусковой крючок оказывается просто.

Это делает не Минги — это делает неизвестный военный, без нашивки и без жетона на цепочке. Минги просто наблюдает, будто со стороны.

Выстрел глушит, отдача сильная. Приклад ударяет в грудь, прямо в солнечное сплетение, и Минги едва не складывается пополам, вовремя выравниваясь и набирая в лёгкие побольше воздуха.

Никто не приходит. Местные боятся, а военные наверняка думают, что кто-то из товарищей убивает безвинных родителей таких же безвинных детей.

Но на тёмных улицах оказываются только тела тех, кто пришёл сюда без приглашения. Кажется, у них даже нет связи между собой. Наивно, хоть и обосновано — зачем тратиться на то, что не должно пригодиться? Кто здесь может так яростно им противостоять?

— Сколько вас?

Когда ответа не следует, Юнхо наступает пяткой на живот мужчине — прямо на кровоточащую рану, в которой где-то глубоко осталась пуля.

Тот издаёт громкий, жалобный стон, но ни слова не произносит.

Тогда Юнхо срывает с него маску, при том за волосы дёргая. Минги обнаруживает, что это даже не мужчина — паренёк едва ли его самого старше. Может, вообще подросток.

Юнхо замирает, маска выпадает из его ослабшей руки. Так проходит секунда, другая, и тут Юнхо садится рядом с ним, наклоняется прямо к уху. Что-то шепчет, и Минги не может разобрать ни слова, но не лезет.

— Двенадцать, — хрипит парень.

Минги слышит, как Юнхо хмыгает носом, прежде чем пустить пулу ему в лоб.

Последние двое чувствуют неладное и прячутся за фасадом здания. Юнхо стреляет и стреляет, не давая им уйти, пока Минги обходит квартал и удачно подбирается к ним со спины.

Нет, это всё ещё не Минги. Он просто смотрит. Да и это не люди. Они просто стреляют, потом просто падают и их одежду просто пропитывает кровь.

Минги едва успевает стянуть маску, и его тошнит прямо на пыльную дорожку.

Первые лучи солнца касаются его открытого лица и, кажется, обжечь пытаются. Греют. Он успел забыть это ощущение, за много-то лет.

Хочется ещё, но он закрывает лицо, проверяет, закрыты ли руки, нет ли расстояния между кистями и предплечьями. Всё в порядке.

Кто-то убил их всех. Надо убрать трупы из дома, хотя они наверняка успели пропитать кровью пол. Потом надо отмыть. Минги уверен, что в процессе его ещё будет тошнить, зато рассматривает это как возможность сэкономить продукты.

— Что ты сказал ему?

Автоматов много и они всё ещё тяжёлые, к тому же набралась целая сумка с патронами и прочими вещами, которые были в карманах у военных. Минги тащит её и четыре автомата, волоча прямо по земле, пока Юнхо — оставшиеся восемь, три из которых на плече. Даже, кажется, усталости не чувствует.

Некоторые люди смотрят в окна, но одним глазком, с опаской. Минги старается каждому из них жестами показать, что всё в порядке, но, должно быть, не каждый это понимает.

— Кто я такой. И что мне жаль. И что он может помочь нам. Мы воспитывались вместе, я назвал его по имени. Как думаешь, остальные… тоже? Я не хочу смотреть их лица.

— Может быть, но наверняка был кто-то главный.

— Ага. А я мог быть среди них. И если те, кто приходил тогда, если они тоже… о чём они думали?

— Наверное, ни о чём. Тебя ломали. Уверен, их тоже, просто по-другому.

Юнхо задирает подбородок — сначала к Ковчегу, потом к солнцу, палящему опасно, потом к Ковчегу, несущему опасность намного более ужасную.

— Но мне правда жаль, знаешь?

— Знаю, Юнхо.

***

Пружина матраса всё ещё впивается в тело. За полгода Минги так и не нашёл варианта получше, но спит всегда именно на этой части, неудобной, оставляя для Юнхо более комфортное место.

За полгода привычная жизнь не изменилась — за исключением того, что Юнхо после той самой ночи, когда проснулся от ночного кошмара, больше ни разу не ночевал на чердаке.

И, конечно, за исключением того, что Юнхо теперь мягко касается губ Минги каждый раз, когда их лица оказываются достаточно близко друг к другу. Минги делает то же самое и порой обнимает Юнхо во сне, игнорируя, насколько его протезы твёрдые и холодные по сравнению с самим Юнхо. Но они всё ещё его часть, и Минги этой части избегать не хочет.

Юнхо переплетает их пальцы, и ощущение металла отрезвляет. Звёзды сегодня особенно яркие, луна особенно видна, будто ближе стала, чем была раньше. Минги свешивает ноги с крыши, мотает ими, как ребёнок, беззаботно и весело, и Юнхо к этому присоединяется.

Юнхо присоединяется ко всему, что делает Минги. Минги — ко всему, что делает Юнхо.

Оба не делают одного — не говорят о той самой ночи, не обсуждают ничего из того, что сделали, не упоминают ни об одном последствии.

Юнхо ведь хотел оставить прошлое в прошлом. Минги к нему присоединился.

— Холодно. Согреешь меня?

Юнхо жмётся к нему под одеялом, матрас тихо скрипит. Минги утомился за день, но от того, какой как Юнхо близко и как открыто выражает свои желания, усталось как рукой снимает. Юнхо такой редко, но сейчас — ладонями под футболку лезет. Останавливается, молчаливо разрешение спрашивает.

Он раньше так не делал, но они, кажется, достаточно сблизились — пускай не обговаривали, что между ними. Больше, чем друзья — так просто сложилось, и Минги это нравится, потому что ему банально нравится Юнхо. Ничего сложного.

Юнхо смотрит в глаза, потом настойчиво целует и тянет вверх футболку. При том, увидев Минги иначе, полуобнажённого и так близко — моментально теряется. Замирает, как часто бывает, и Минги осторожно кладёт ладони на его плечи.

— Всё в порядке?

В ответ кивок, но больше Юнхо не двигается.

— Мы можем остановиться, если считаешь нужным.

— Нет, я хочу, — кусает Юнхо губы, и взгляд его бегает по лицу Минги, но на глазах упорно не останавливается. — Хочу, очень хочу, чтобы тебе было хорошо, и я умею. Я думаю, тебе понравится, и мне жаль, что раньше я не… Наверное, ты ждал, но каждый раз, когда я думал об этом, я вспоминал то, что хотел забыть. Это странно, да?

— Нет, — Минги треплет его по волосам. — Не надо вспоминать.

— Хорошо. Если я смотрю на тебя, то думаю о тебе. О том, как сделать тебе… приятно.

— А я думаю о том, чтобы хорошо было тебе.

— Мне? А так бывает?

Вопрос застаёт врасплох, и Минги не может скрыть удивления, появившегося на лице. Чего с примесью ужаса, ведь, получается, что в той прошлой жизни Юнхо было всё настолько неправильно, одностороннее.

— Так и должно быть.

— Ты шутишь.

— Не шучу. Мне показать?

— Минги…

Он краснеет, кажется, до кончиков ушей.

— Показать или нет?

— Да.

Юнхо отзывчивый на прикосновения. Кожа его бледная, почти полупрозрачная, и Минги не меняет перестать целовать каждый участок, до которого только может дотянуться. Юнхо подаётся этим касаниям, дышит громко, сбивчиво, то и дело пытается ответить — Минги не даёт, просто укладывает его на матрас, обнажает, смотрит — любуется.

Стоит коснуться губами его члена, и Юнхо неожиданно громко простанывает. Ещё и ещё, потому что Минги и не думает останавливаться, лижет, целует, потом вбирает длину в рот. Пальцы касаются его затылка, сжимают волосы, не давая отстраниться, но он и не собирался.

От того, какой отзывчивый Юнхо, как небрежно, безо всякого ритма толкается, у самого голова кругом идёт. Член скользит меж губ, и Минги обхватывает плотнее, ласкает языком везде, где только получается.

Юнхо выгибает спину — Минги слышит своё имя, много-много раз повторённое. Он заканчивает, притронувшись к себе совсем немного, пока Юнхо медленно приходит в себя.

Объятия Юнхо тёплые. Юнхо тёплый. Родной.

И Минги готов всю жизнь, неважно, длинную или короткую, провести рядом с тем, кого однажды встретил — совершенно случайно. Починил, потому что не мог иначе. И обрёл — осознанно, намеренно.