fix it. part 7.

Слишком много мыслей крутится в голове, смешивается во что-то неразборчивое. Кажется, будто дышать тяжело становится, будто лёгкие сдавливает неведомой силой. Минги не должен это ощущать, ведь не ему в этой жизни пришлось тяжело, его проблемы по сравнению с тем, что пережил Юнхо — сплошные пустяки.

Слов не находится. Жестов тоже.

Юнхо наверняка ждёт реакции, ждёт терпеливо, но Минги даже в его сторону посмотреть боится — боится увидеть, что чувствует Юнхо, рассказывая всё это так подробно и таким ровным голосом, будто это…

Юнхо всхлипывает единожды, совсем тихо. Отворачивается, ноги к телу поджимает и в коленях прячет лицо. Хотя вряд ли плачет, просто это необходимо — закрыться от мира, жестокого и абсолютно враждебного.

Было ли в жизни Юнхо что-то хорошее? Что-то, что стоит вспоминать с улыбкой, что не принесёт боли, что-то, что согреет его сердце в трудный момент.

А как… как он пережил всё плохое и остался в здравом уме? Минги уверен, что не смог бы так же. Уверен, что решил бы — и решился бы — убить себя, но не терпеть такое. Но Юнхо всё ещё здесь, и он может улыбаться, и он радуется звёздному небу, и целует Минги, и он рядом…

Он крупно вздрагивает, когда Минги обнимает его, но расслабляется, когда Минги прижимает к себе. Крепко, спиной к собственной груди, и ладонь на сердце кладёт, ощущает беспокойное биение. Даже такое сердце, с искусственным клапаном, всё ещё настоящее и переживает, беспокоится, боится. Юнхо жмётся ближе и вновь напрягается всем телом — Минги утыкается лицом в его затылок.

Не думает, правда не думает, что там татуировка, не важна она сейчас вовсе. Но Юнхо помнит и наверняка считывает этот жест иначе.

— Не надо меня жалеть, — цедит он сквозь зубы почти сердито. — Если ты действительно считаешь, что мы с тобой на равных, то не надо.

— Я не…

— Это уже случилось, того меня не вернуть. Я сам себя пожалею, если надо будет, но ты — не надо.

— Нет, я просто… хотел показать, что я рядом. Мне отпустить тебя?

Юнхо всхлипывает ещё раз, и тело его расслабляется, утопая в объятиях. Такого не отпустишь, уверен Минги, и, конечно, не собирается.

— Звёзды красивые, — хмыкает Юнхо отстранённо, тему пытаясь перевести.

Сложно не поддаться ему, но мысли в голове Минги постепенно складываются в осмысленные предложения. Тяжело молчать, когда их так много, когда сожаления отходят — уступают злости, граничащей с яростью. Минги сложно себя понять, особенно отношение к Юнхо, человеку, который всего несколько дней назад был ему никем, а теперь значит предельно много. Разве можно привязаться так быстро? Разве можно в такой срок увериться в правильности и искренности собственных эмоций?

У Минги сердце тоже бьётся беспокойно, почти в такт с Юнхо.

— Я хочу убить их, — шепчет Минги.

Должно быть, это слишком резко. Хочется забрать слова, но это невозможно. Юнхо слышал и, хотя больше не напрягается, голос его слышится испуганным.

— Звёзды?

— Тех, кто сделал это с тобой.

— Боюсь, это невозможно. Ты не знаешь, как люди живут там, Минги.

— Так расскажи.

— Ты не пройдёшь и двух шагов по Ковчегу, как тебя обезвредят и задержат. Если ты вообще сможешь туда попасть. Что мне рассказать? Про чистую воду, свежую еду и мягкую постель? Чтобы ты сидел и сравнивал с тем, как живёшь сам?

— Должны быть способы попасть туда. Ты ведь как-то попал сюда, а те люди вернулись…

— Нет, Минги, хватит, — Юнхо выпутывается из его рук, чтобы сесть напротив и в глаза заглянуть. Повторяет с нажимом: — Хватит.

Глаза его мокрые, благодарные — за то, что Минги собирается, но, увы, не сможет осуществить. За то, что Минги чувствует по отношению к нему.

— Я уже не там, я здесь, с тобой. Я в безопасности?

— Да.

— Тогда всё в порядке.

— Мы говорили с Уёном, и есть шанс, что люди из Ковчега придут, чтобы снова забрать детей. Как забрали тебя, — Минги ничего не может с собой поделать, эти слова просто вырываются сами собой. Впрочем, скрывать уже нечего.

— И что? Я уже не ребёнок. Я отбыл своё.

Странно ощущается слышать Юнхо таким осознанным и собранным. Он — как голос разума для Минги, отчаянно пытающийся пробиться сквозь пелену жажды мести.

Минги просто знает, что не может всё так оставить. Не важно, что они знакомы совсем ничего, Юнхо уже ему небезразличен. Почему те, кто искалечил его — в первую очередь его душу — могут сейчас спокойно жить? Почему они использовали его и выкинули, как дорогую игрушку? И никто, Минги уверен, никто из них не чувствует ничего по этому поводу.

— А если они захотят вернуть тебя?

— Не захотят. С чего бы? Они уверены, что я мёртв.

— Увидят…

— Не увидят. Успокойся, Минги, пожалуйста.

— Они издевались над тобой, и ты просто хочешь простить их и всё забыть?!

От крика Юнхо сжимается, и взгляд его меняется на полный ужаса — это замечательно даже в полумраке, как он темнеет, как широко при этом распахиваются веки. И как Юнхо хочет, почти машинально тянется закрыться, обнять себя, но вовремя останавливается — и просто опускает подбородок.

Минги теряется, понимая, что наделал. Суетится, пробует ладони на его плечи положить, но не решается, в конце концов в глаза заглядывает — молчаливо раскаивается. Тяжело, но Юнхо начинает оттаивать — дёргает плечами, пытаясь сбросить накопившееся напряжение.

— Нет, я не хочу никого прощать. Да, я хочу забыть. Хочу перестать видеть сны, когда я снова там. Это будет нескоро. Представь, что тебе нужно забыть всю свою жизнь и вдруг начать заново. Представляешь? Вот и я нет, но я пробую. Я думаю о тебе, о том, что ты так относишься ко мне, как никто до этого. И о себе думаю, и о нас, и я всё ещё тебе должен…

Он осекается и головой мотает, жмурится, будто эти последние слова надо из головы поскорее выкинуть.

Представить, что в его голове творится и как много там ещё воспоминаний, которые он, возможно, никогда не озвучит, — сложно. Минги невольно переключается на себя, на собственные воспоминания, ни разу не озвученные. Наверное, он и сам не расскажет, просто язык не повернётся.

Когда брат умер, все мысли были о нём. Помогло время, помог Уён, оставшийся рядом. Он вытаскивал из дома, когда Минги сопротивлялся всеми силами, он приносил еду, даже находил сахар, дефицитный, но такой любимый. Он постепенно заменял старые воспоминания новыми и… ведь, получается, именно в этом смысл.

Просто забыть и оставить голову пустой — невозможно. Заменить старое плохое новым хорошим — реально. Нужно.

— Ты мне ничего не должен. И это последний раз, когда мы говорим об этом, хорошо?

Юнхо медлит с ответом, хмурится в отрицании — должно быть, то, как его учили жить, сильно разнится с тем, что пытается донести Минги. Ничего страшного, он готов повторять столько, сколько потребуется, если Юнхо в конечном итоге его поймёт и перестанет считать себя обязанным.

— Хорошо, — кивает тот наконец.

В его слова верится с трудом. Кажется, будто он говорит это без особой искренности, что потом попытается вернуть долг, просто молча. Сдвиг есть, и это главное.

— А ты не пойдёшь никому мстить за меня. Это глупо, Минги, ты ведь умрёшь. А я не хочу, чтобы ты умирал. Хорошо?

— Хорошо, — вторит Минги.

Юнхо тянется к нему, касается губами кончика носа и тут же отстраняется с лёгкой улыбкой.

— Пускай это будет как обещание.

Минги кивает и так же касается его. Да, пусть это будет их способ. Забавный и сокровенный, только их. Сердце бьётся сильнее, но не от тревоги.

— Но звёзды всё же красивые, — бурчит Юнхо себе под нос и ближе подвигается, чтобы следом положить голову на плечо Минги.

— Угу.

— Ты не вышвырнешь меня на улицу? Пожалуйста?

— С чего ты…

— Ты говорил это Уёну, что пока не можешь. Я всё слышал. А когда сможешь — не вышвырнешь? Я буду что-то делать, я не бесполезный, правда, но я не хочу…

— Нет, — отрезает Минги, — не вышвырну. И не собираюсь. Я просто не так выразился. Ты под моей ответственностью, да и я не хочу, чтобы ты уходил.

— И я не хочу. Но я буду работать с тобой, чтобы у нас хватало еды. И я ещё зеркало разбил, я просто испугался, вспомнил…

— Ничего страшного, — Минги треплет его по волосам. — Восстановишься окончательно, будешь помогать. Хочешь, насовсем с чердака переедешь? И я тебе город обещал показать. Скоро так много всего будет, что и думать не будешь, как там было раньше.

— Будто у меня появился шанс прожить жизнь по-настоящему.

Минги не смотрит на него, но знает — Юнхо улыбается. И в груди его наверняка теплеет от такого маленького, но предельно важного осознания — всё не просто изменилось, а повернулось в правильную сторону. Он, получается, смог сбежать, как и хотел, и получить свободу.

Нелёгкую, но Минги обещается, что и дальше будет рядом. Не потому, что не может иначе — потому что искренне этого хочет.

Время идёт неумолимо, и надо уже, наверное, идти обратно в дом, поспать хотя бы немного. Юнхо уже сопит, но Минги боится пошевелиться и потревожить его, хотя плечо уже давно затекло. Ничего, он потерпит.

Шум вдалеке кажется странным — звук одновременно знакомый и нет. С таким звуком днём сбрасывают мусор по трубам, но это никогда не происходит ночью и никогда так быстро. Обычно шум продолжается насколько минут, ведь массы, которые попадают на свалку, действительно большие. А тут — пара секунд, и всё замолкает.

Минги вынужденно поднимается на ноги, шарится по карманам куртки, пока не находит в одном из низ бинокль. Одно из стёкл разбито, но и через второе всё прекрасно видно. Свалка. Нового мусора около трубы, откуда донёсся звук, нет. Зато мелькает свет, лучи света.

Фонари. Расстояние слишком большое, чтобы разглядеть людей, но Минги уверен — их не меньше четырёх.

И вряд ли стольких сразу отправили вниз проводить кого-то, отбывшего свой срок службы, как это было с Юнхо.

— Что такое? — сонно спрашивает он.

— Иди в дом.

— Что?..

— Быстро. Я скоро буду, но запри дверь.