fix it. part 6.

Страх окутывает моментально, как только Минги всё осознаёт.

Вчерашний вечер они провели хорошо, Уён ушёл к себе уже под ночь, Юнхо отправился спать наверх, а сам Минги вырубился, едва голова коснулась подушки. Теперь же он замечает — даже будучи сонным, — что в комнате что-то не так. Что-то привычное изменилось, и уходит несколько мучительно долгих мгновений, чтобы понять — с полки, стоящей у входной двери, пропала и куртка, и балаклава, и очки. Дверь закрыта, но не заперта изнутри на щеколду, как оставлял Минги. Ключей тоже нет.

И Юнхо нет. Ни здесь, ни наверху, ни в подвале — тот заперт, как и было.

Значит, Юнхо… просто взял и ушёл? И сделал это так тихо, что Минги не проснулся. Как давно это было? Могло пройти уже много часов, но Юнхо ведь, получается, понимал, что уйдёт надолго и увидит солнце, иначе не брал бы все эти вещи.

Минги едва ли не бежит в собственном доме, путается в ногах, запинается о кривую доску в полу. Сколько бы времени ни прошло — терять его нельзя совершенно. Он ищет, переворачивает вверх дном половину комнаты, но находит запасной комплект одежды. Неизвестно, сколько придётся пробыть на улице, так что защититься от ультрафиолета нужно в любом случае. Он одевается, застёгивая куртку накось, обнаруживает, что на этих очках резинка безумно жмёт виски, и ругается себе под нос, понимая, что придётся вылезать в окно.

Второго комплекта ключей, конечно же, нет. Минги ещё думал, что надо сделать и отдать на всякий случай Уёну, но руки не дошли.

Окна на первом этаже не открываются, к тому же безопасности ради на некоторых из них стоят решётки. Не то, чтобы здесь есть, чем поживиться, но в Заливе никогда не было безопасно. Минги даже начинает думать, благодарить Юнхо или ругать за запертую на ключ дверь. С одной стороны — это всё усложняет, с другой — Минги мог мирно спать, пока его бы грабили.

Он поднимается на второй этаж, стараясь прикинуть, каковы шансы сломать ногу, просто выпрыгнув в окно. Решает, что проще будет подтянуться на крышу и уже оттуда спуститься по лестнице, но окно открывается настолько неудобно, а за фасад, раскалённый под солнцем, больновато держаться даже через плотные перчатки.

Минги стискивает зубы и отталкивается ногами от оконной рамы, наполовину заваливаясь на крышу. Едва не стукается лицом о солнечную панель, и она так близко, что мешает залезать дальше. Ничего, Минги и не через такое проходил. Постепенно, сосредоточенно, не забывая дышать — и вот он ставит одно колено, затем второе на горизонтальную поверхность крыши. Выдыхает.

Приходится развернуться и наклониться, чтобы захлопнуть окно. А потом Минги поднимается на ноги и поворачивается, замечая на крыше…

Свою куртку и свою маску на том, кого в какой-то степени тоже уже считает своим. По крайней мере своим пациентом, при этом никак не своим должником, даже если Юнхо старательно пытается доказать обратное.

Может ли Минги уже испытывать облегчение? Он сомневается.

Юнхо лежит на боку, и это банально страшно. Даже страшнее, чем его пропажа. Но он дышит, и страх, тот самый сковывающий, вдруг делает шаг назад. Минги садится подле на колени, проверяет пульс на шее — страх отдаляется сильнее, — осматривает так внимательно, как только может. Потревожить кажется чем-то неправильным, но нужным.

Пугает именно неизвестность. Если от неё избавиться, то должно стать легче.

А потом Юнхо, должно быть, открывает глаза — этого ведь не видно из-за очков, — и шевелится, как делает это едва проснувшийся человек.

Минги слов подобрать не может — их слишком много в голове, но стоит открыть рот, и ни одно озвучить не выходит.

— Минги…

В ответ он лишь кивает. А Юнхо тянется снять очки, что Минги пресекает на корню.

— Солнце, — качает он головой.

Юнхо молчит долго, очки пальцами трёт, пыль с них убирая. Потом всё же уточняет:

— Я?

— Что?

— Ты сказал «солнце».

— Потому что оно опасное.

— Знаю. Но у нас, — осекается Юнхо и исправляет себя: — там, наверху, люди используют это слово как обращение к человеку. К определённому человеку. Раньше так делали, а люди там чтят традиции.

— Понятно, — хмыкает Минги и зубы сжимает, стараясь себя сдерживать. — Но непонятно, почему ты здесь, в моей одежде, почему ты запер меня в собственном доме, почему… Почему всё так, Юнхо?

Тот садится, виновато поджимая ноги к груди. Шмыгает носом, всё же лезет под балаклаву и вытирает его, шмыгает снова и оставляет всё так.

— Прости, — сухое, почти формальное.

— Нет, не надо мне извинений. Лучше объясни, что произошло.

— Ты волнуешься?

— Я ужасно перепугался.

— Прости…

— Юнхо.

Положить ладони на его плечи и крепко сжать — лучшее решение. Помогает им обоим, и Минги, и самого Юнхо, хотя бы немного прийти в чувства.

— Я хотел посмотреть на восход.

Тихое, откровенное и такое при том уверенное, что все переживания Минги моментально испаряются. Внутри остаётся только облегчение — хорошо, что он выбрал крышу и так быстро обнаружил Юнхо. Хорошо, что Юнхо додумался одеться и запереть дверь; хорошо, что просто заснул и не был никем до этого момента обнаружен. Впрочем, вряд ли кто-то обратил бы на него внимание в такое время суток.

— И как? Посмотрел?

Юнхо кивает, снова шмыгает носом.

— Насморк?

— Нет. Наверное. А рассвет красивый. Совсем не такой, как там, наверху, но очень красивый. В следующий раз посмотрим вместе, хорошо?

И кем был бы Минги, если б не согласился.

***

Он, конечно, всё равно проговаривает свои эмоции. Уже за завтраком, хотя Юнхо клюёт носом над тарелкой, явно спавший мало часов. Но это важно, он понимает, и действительно пытается вникнуть в то, что Минги считает важным донести.

Что нельзя просто брать чужую одежду — это Юнхо понимает. Что нельзя уходить без предупреждения, даже если очень хочется — это понимает тоже, просто он боялся, что Минги не разрешит ему шагнуть за порог. Что запирать Минги в доме было ужасной идеей и что Минги сделает запасной комплект ключей на всякий случай — с этим Юнхо соглашается и извиняется ещё раз. И ещё, и ещё, даже когда Минги говорит простое «хватит».

Не помогает.

То, как Юнхо садится перед ним на колени и преклоняет голову, вызывает ступор. Следом — раздражение. Но не на Юнхо.

Значит, в месте, где он жил, это было чем-то привычным при извинениях. Значит, Юнхо делал это так часто, что сейчас движения его отточены, даже с учётом протезов. Это отвратительно, просто безумно, что он жил той жизнью. В мире, где он, наверное, не был полноценным человеком — не в смысле, что две конечности заменены металлом, а в смысле, что за человека его не считали.

— Нет, нет, пожалуйста!

Просьба тоже не помогает, а досада разъедает изнутри. Юнхо — человек, но человек настолько сложный, что Минги порой абсолютно не понимает, как с ним быть.

— Юнхо, встань.

Получается слишком жёстко, даже грубо. Но именно это работает, и Юнхо поднимается, хотя голову всё ещё продолжает склонять.

— Хватит, пожалуйста, — Минги не может с собой ничего поделать, когда заключает его в объятия. Его, безвольного, похожего сейчас на тряпичную куклу. Хочется, чтобы он дал отпор, чтобы оттолкнул, чтобы делал только то, что сам хочет. Но это не так просто. — Ты уже не там и ты туда не вернёшься. Здесь мы живём по-другому. Мы на равных. Никакого подчинения, никаких хозяев. Ты не обязан так извиняться, не обязан даже слушаться меня, понимаешь? Мы как друзья.

— Как друзья?

— У тебя были друзья?

— Были другие… как я. Мы были как друзья. Как друзья, потому что они всё рассказали, что я сделал, и меня наказали. Потом мы не дружили. С тобой мы тоже будем как друзья? И ты всё расскажешь моим старым хозяевам? Меня снова накажут?

Минги жмурится, потому что Юнхо сжимает его плечи до боли, протезной рукой — наверняка до синяка, — а потом отталкивает со всей силы. Так, что Минги едва не теряет равновесие.

— Нет, стой, я не так выразился, — качает он головой. — Чёрт, да я просто не знаю, насколько могу считать тебя другом или кем-то ещё, поэтому так сказал. Это не значит, что я сделаю что-то… не такое. Друзья так не делают, не предают, знаешь же?

— Знаю. И ты меня не предашь?

— Нет.

— А если они придут сюда? Они говорили, что придут.

Что..? Минги слов не находит.

— Если они захотят забрать меня обратно?

Если Уён был прав? Если люди из Ковчега действительно снова спустятся, чтобы забрать детей?

— Я никому тебя не отдам.

Звучит настолько уверенно, что Юнхо даже не раздумывает над его словами — просто кивает, ведь верит. Безоговорочно.

— У меня есть оружие, — добавляет Минги, хотя это не совсем правда.

Огнестрельного нет, только ножи, но он обязательно найдёт. Отдаст что угодно, но защищит Юнхо. Не зря же Минги вытащил его, вылечил и оставил у себя. Не зря Минги, смотря на него каждый чёртов раз, ощущает что-то такое необъяснимо тёплое в груди, что не ощущал никогда до этого. Не зря Минги банально переживает.

Ничего не зря. Он знает, что и у кого можно обменять на пушку, и он сделает это в ближайшее время.

— Дашь что-нибудь и мне? — наконец спрашивает Юнхо, приближаясь. Сам оттолкнул, теперь сам подходит, жалея о сделанном. Касается ладони собственной, но не больше.

— Зачем?

— Чтобы я смог защитить тебя.

На самом деле Минги сомневается, что Юнхо будет способен, но, конечно, соглашается, потому что не может иначе.

— Настоящие друзья ведь защищают друг друга, да?

— Конечно.

— Но если я хочу сделать то, что не делают друзья?

— Что?

— Я не смогу объяснить…

— Тогда просто сделай.

И тогда Юнхо касается его губ, снова, как тогда ночью на крыше. Только на этот раз не отстраняется, потому что Минги притягивает его, крепко-крепко, настойчиво. Не давит, но и не даёт отступиться, чтобы не вышло снова неловко, чтобы никто из них больше не думал, что это неправильно. Всё правильно, если их обоих устраивает. Всё правильно, если губы Юнхо суховатые, но мягкие, и он сам хнычет в поцелуй, цепляется за волосы Минги, жмётся сильнее. Всё правильно, если Минги держит его лицо в руках — как нечто драгоценное.

Так и есть. На свалке было много мусора. Но среди него — Юнхо. Не лучшая находка, ведь он — не вещь. Он человек, по-настоящему драгоценный для Минги. Иначе сердце бы так не билось, иначе время не тянулось бы бесконечно.

Оно продолжает свой привычный путь в момент, когда Юнхо, покрасневший до самых ушей, отстраняется. Пробует закрыться руками, но Минги их отводит.

— Всё в порядке, — говорит мягко, но тоном, не терпящим возражений.

— Я могу на ночь остаться здесь? Как предлагал Уён. Кажется, это хорошее предложение, он же что-то знает, да? Он видит со стороны, что мы с тобой… нет, я и ты…

— Мы с тобой, — поправляет Минги. — Конечно, оставайся.

***

Проснуться среди ночи от того, что человек рядом с тобой ворочается и что-то бормочет — тоже страшно. Так делал брат в последние недели жизни, когда болезнь брала своё, и ему было банально больно. Внутри, снаружи, в душе — везде.

Минги зовёт Юнхо тихо, снова тихо, потом чуть громче, но тот всё равно не просыпается. Зато речь становится более разборчивой — или Минги просто прислушивается, но, так или иначе, он различает отдельные слова.

Что-то про то, чтобы Юнхо оставили в покое и не трогали; что не надо — просто не надо, пожалуйста не надо, почти плаксивое не надо. Не просьба — мольба.

У Минги сердце щемит так сильно, что он несколько мгновений заставить себя пошевелиться не может. Даже вдохнуть полной грудью не может, потому что сердце от того, кажется, треснет и разлетится на мелкие кусочки. Потом всё же касается Юнхо, его плеч, и даже человеческое холодное и твёрдое, как металл.

Юнхо открывает глаза и едва не ударяет Минги прямо в лицо — останавливает руку на полпути и тут же спрятаться пытается с бесконечными сиплыми извинениями. Минги останавливает его, сильнее сжимая плечи.

— Всё в порядке, — повторяет Минги.

Его излюбленное. Может, однажды и сам поверит в этот порядок, но пока — не в силах.

— Нет.

— Юнхо…

— Нет, не в порядке! — срывается он на рык, но не злой и не сердитый. Так звучит раненое, загнанное у ловушку животное, так звучит тот, кто держит в себе слишком много и боится, боится… — Не в порядке, Минги. Я был там, и это снова случилось, они снова, а я… Как тогда не смог ничего сделать, так и сейчас, я никогда… Они просто заберут меня и разберут на части, понимаешь?

— Не понимаю, — признаётся тот. — Потому что я не знаю, что там было. Я хочу тебе помочь, но всё, что я могу сейчас сделать — это быть рядом. Потому что не понимаю, даже если хочу.

Это, кажется, отрезвляет Юнхо. От мотает головой, да так сильно, что приходится его остановить, чтобы он ненароком не повредил себе шею. Минги касается мягко, и Юнхо откликается на это, ластясь к руке, хотя по щекам его текут слёзы. Минги незаметно вытирает их пальцами.

— Станет понятно, если я расскажу?

— Ты не обязан.

— Станет или нет? — огрызается Юнхо.

Минги тяжко вздыхает и кивает.

— Станет.

— Тогда пошли на крышу. Тут душно. Тут не смогу. А там звёзды и луна, они красивые, и мне не будет так… как это называется? Тяжело? И тебе, наверное, тоже.

***

В том мире всё было просто и в то же время — совсем уж сложно, непонятно. Юнхо смотрел на себя в зеркало и видео такого же человека, какими были остальные. Но почему-то некоторые были как он — они не считались людьми в привычном понимании. Их спасли, и они должны быть благодарны, должны отрабатывать средства, вложенные в спасение. Откуда, когда и зачем их спасли — Юнхо, как и никто другой, не знал. Знал только, что в том месте было так ужасно, что он не дожил бы там и до трёх лет.

А здесь всё прекрасно. Фильтрация воздуха, купол, защищающий от ультрафиолетовых излучений Солнца, питательная еда, чистая вода. Говорили, что в остальном мире такого нет, что остальной мир — помойка, где невозможно находиться.

Юнхо не видел этого, но верил. Юнхо верил всему, что говорили, ведь долгое время и не подозревал о таком феномене как ложь. В его голове лжи не существовало. Люди говорили только то, что действительно считали. Люди делали только правильные вещи.

Когда его наказывали — значит, за ошибки. Он всё понимал. Когда его хвалили — значит, он хорошо справлялся с работой.

Он помнит, что жил среди других таких же, как он, детей. У них были воспитатели, были учителя, и их готовили к тому, что они будут хорошими. Когда пришло время, то Юнхо отправили в семью — не как сына, хотя такой термин он знал, а как работника, причём универсального. В один день он мог следить за ребёнком, в другой — убирать дом, в третий — относить вещи в прачечную, а потом, когда стал старше…

Он узнал, что такое ложь. Узнал, что мало у кого есть такие работники, как Юнхо. Что не все живут так хорошо, что хозяин дома — один из тех, кто сидит в правительстве Ковчега. Он узнал, что вообще такое правительство. И что оно лжёт всем, кто здесь живёт.

Сердце болело, но Юнхо не слушали. Он всё ещё не знал, что такое выходные дни — не было в его жизни такого понятия, ведь в каждый из дней было, чем заняться по дому. Когда не было или когда хозяин хотел — Юнхо приходил к нему.

Сердце продолжало болеть, но Юнхо послушали только тогда, когда он не смог поднять левую руку.

Послушали и ударили так сильно, что остался след. Потом ещё и ещё, сильнее, потому что Юнхо расплакался. Не от боли — от унижения. Его били и раньше, но в наказание, а тут он виноват не был. Рука покрылась синим, его отправили спать. А потом что-то случилось, что он помнит плохо.

Оказалось, там были тромбы, а сердце уже давно сбоило, один из клапанов плохо работал. Венозная и артериальная кровь смешались, и Юнхо едва не умер. Он помнит, как очнулся, не чувствуя руку.

Потому что её уже не было.

Помнит, как тяжело было на сердце, ведь оно перестало быть полностью человеческим. Металл чувствовался слишком сильно, и Юнхо боялся дышать. Вдруг это ненадёжно? Он видел много людей с протезами и с имплантами, но никогда не понимал, почему это работает. Он их боялся и тем более не хотел становиться одним из них.

— Вообще, теоретически его руку можно было спасти. Но господин Ли распорядился, чтобы мальчишка как можно скорее вернулся к работе. С протезом это будет легче.

Юнхо не должен был этого слышать и, честно, даже пытался выкинуть эти слова из головы. Не смог.

Он раньше не думал о побеге, ведь знал: хозяин его любит, ценит и не желает зла. Как могло быть иначе? Ведь хозяин дал ему дом, кормил, выделил целую комнату, пускай и небольшую, где Юнхо мог оставаться в одиночестве, а ещё там была хорошая кровать. Но при этом его устроило, что Юнхо лишился своей части. Целой руки.

Про то, что внизу на самом деле живут люди, он много слышал. И знал, что по трубам мусоропровода туда можно спуститься, как спускается, собственно, мусор на свалку.

Если просто уйти туда и жить с ними? Конечно, хозяину будет грустно, но разве он что-то сможет сделать? Он ведь не отправится туда, не покинет Ковчег, чтобы вернуть Юнхо. Он просто возьмёт другого мальчишку, поселит его в ту комнату и будет давать задания по дому. Всё просто.

Может, Юнхо умрёт при падении из трубы. Может, там на самом деле нет людей, и еды нет, и даже воды, и от всё равно умрёт. Но он умрёт свободным человеком — станет им хотя бы на несколько мгновений.

Это казалось ценным.

Он готовился многие месяцы, тщательно скрывая всё. Настолько, что не вызывал подозрений абсолютно ни у кого из тех, с кем общался. Друзья тоже не знали, хотя Юнхо очень хотел, чтобы кто-то из них отправился с ним. Но каждый раз, встречая их в магазине или в прачечной, куда их тоже посылали, держался и молчал. Он не мог допустить того, чтобы план провалился.

Друзья узнали. Один из них увидел Юнхо в момент побега, в ту безлунную ночь, тёмную и длинную, когда по мусоропроводу в очередной раз должны были выбрасывать отходы и когда Юнхо пробирался туда, переодетый в тряпьё, чтобы спрятаться и полететь вниз.

Наверное, лучше бы он погиб.

Сначала хозяин разбил ему нос. И оттуда всё ещё шла кровь, пока хозяин вместе со своими охранниками тащил его куда-то — совсем не домой.

— Тупой мальчишка. Тебе дали всё, дали лучшую жизнь, а ты отворачиваешься и плюёшь в спину? Сбегаешь, будто тебе здесь плохо? Что тебе не так? Ты знаешь, как живут твои друзья? Намного хуже, ты по сравнению с ними почти и не работаешь! И тебя что-то не устраивает?

Юнхо промолчал, хотя многое мог сказать. Наедине с хозяином оставаться он ненавидел.

И он не сразу узнал госпиталь. Там многое изменилось с момента, когда его оперировали. И ночью там было темно, только один дежурный врач, с которым хозяин, едва сдерживаясь, переговорил шёпотом.

— Я б тебе ноги переломал, чтоб знал, подонок такой. Всё для него делаешь, а он! Представляешь, если б ты просто не смог уйти? Представляешь? Маленький ты ублюдок. Нет, переломать ноги будет мало. Заживёт, и снова убежишь, да? Да? Отвечай.

Юнхо тогда не ответил.

Зато кричал, пока его держали. Кричал, пока привязывали к столу. Кричал так, что в моменте перестал слышать и себя, и работающую электрическую пилу, разрезающую его плоть и кости.

Хозяин решил, что без ноги Юнхо никуда не сбежит. И хозяин был прав.

Юнхо не помнит той боли, помнит только, как всё внутри сжималось от вида быстро движущихся зубцов, от осознания, что он не может пошевелиться, не может, совершенно никак не может воспрепятствовать тому, что случится.

От осознания, что это не шутка, не попытка напутать, а что это действительно происходит, и пила режет, режет, режет, кровь льётся и льётся, пачкая всё вокруг, а сознание уплывает.

Лучше бы Юнхо просто умер в тот момент, прямо на операционном столе.

Но он очнулся на следующий день, не обнаружил ничего ниже колена. И его стошнило.

Больше он сбегать не пробовал.

***

Минги смотрит себе под ноги, не моргая. Лучше б он этого не слышал.