fix it. part 5.

— Кажется, я соврал тебе. Ненамеренно.

— Что? — хмурится Минги.

Они уже спускаются по лестнице, и он проверяет ключи в нагрудном кармане, оружие — в кармане штанов. Хочется расслабиться, но было бы всё так просто.

— Я уже видел Ковчег отсюда. Но это был так давно, очень. До того, как я попал туда.

Ответа долго не следует, потому что Минги теряется в мыслях. Картинка немного начинает складываться, и это пугает, а в тот же момент — затягивает, и хочется узнать больше. Ладонь, ложащаяся на плечо, возвращает в реальность.

— Понятно, — звучит сухо.

Минги не спит, просто не может сомкнуть и глаза.

Давно — насколько давно? Понятие растяжимое. 2259 год был двадцать лет назад, это достаточно давно. Тогда Юнхо попал, получается, в Ковчег, и всё это время жил там? И у него был хозяин, которому он… служил? Звучит как бред, оттого в голове совершенно не укладывается. Так по кругу, по очередному, пока Минги не теряет ниточку собственных мыслей.

Ему оторвали протезы вместо того, чтобы снять. Значит, спешили избавиться. Или его протезы были устаревшими? Почему он вообще лишился этих частей тела? Просто так оно не бывает.

Здесь, в Заливе, плохая медицина и экология делают своё. Люди теряют руки и ноги от инфекций, когда лучшим вариантом оказывается избавиться от части, но остаться в живых, а не умереть от сепсиса. Нечастые случае тоже достаточно частые, особенно на свалке и производствах. Здесь они небольшие, но, конечно, есть — кому-то ведь нужно заниматься переплавкой металла, строить дома, ремонтировать технику. И что такое безопасность — люди знают, но для большинства она не играет никакой роли.

Люди не берегут собственные жизни, когда живут плохо.

Но там, в Ковчеге, уровень жизни должен быть намного выше. И разве Юнхо мог там пострадать или заболеть так, чтобы лишиться и ноги наполовину, и целой руки? Это кажется Минги странным. Да, чёрт возьми, всё кажется ему ужасно странным!

Почему он никогда не слышал о том, чтобы местных жителей забирали в Ковчег? Считается, что это строго запрещено, что происходит только наоборот. И Минги встречал нескольких, кого просто выкинули оттуда — в наказание, как преступников. Правда, никто из них долго не продержался. Местные их презирали и отказывались помогать обживаться, а в одиночку выживать, когда навыков нет, практически нереально. Минги их не было жалко, даже наоборот — он то же чувствовал презрение, но по той причине, что у этих людей был шанс на хорошую жизнь, а они его по глупости упустили.

Юнхо бы тоже умер. Солнце спалило бы до ожогов раньше, чем наступило обезвоживание. Мурашки по коже.

Минги слышит шаги наверху. Потолок не крепкий, а Юнхо всё ещё ходит достаточно громко из-за протеза. Вперёд-назад, вперёд-назад, и это не прекращается на протяжении получаса. Минги даже порывается подняться и спросить, всё ли в порядке, но останавливается на первых ступенях лестницы. Нет. Юнхо расскажет сам, когда посчитает нужным. Он имеет право на личное пространство и имеет право побыть в одиночестве. Может, он и вовсе просто разрабатывает ногу, и никакими плохими мыслями это не сопровождается.

Двадцать третий из скольки? Что такое бета? Минги никогда не видел такую букву, хотя это наверняка именно буква. Что случилось двадцать лет назад?

Точно. Патрули.

Тогда почему они перестали появляться?

Минги представляет, каково было людям, которые это застали, но образы такие расплывчатые, что становится противно. Нет, он не поймёт их, он не был там. Минги родился только через год после последнего известного патруля, а брат — через три. Уён был старше, хотя не мог точно сказать, сколько ему лет. Он однажды упоминал, что застал патрули, и он немного помнит, но потом перевёл тему…

Он зайдёт вечером, и тогда Минги обязательно поговорит об этом, даже если Уён не захочет. Решение твёрдое, но от него на душе противно.

Минги замечает, как светлеет за окном, но всё ещё не может заснуть. Патрули, Юнхо, Ковчег, татуировка, поцелуй, протезы, поцелуй, оружие, поцелуй…

— Минги, всё в порядке?

Он едва ли не вскакивает. Юнхо сидит на краю матраса и неизменно, как умещается на такой маленькой площади. Смотрит обеспокоенно, брови сводит задумчиво, но даёт Минги немного прийти в себя.

— А? Что? Да-да, просто проспал.

— Уже так много времени, и я начал переживать. И я не знал, можно ли брать что-то из еды.

— Что хочешь, — бросает Минги, но тут же хлопает себя по лбу. Нет, так нельзя. Запасы не бесконечны, и надо грамотно распределять их на двоих.

Поэтому приходится заставить себя подняться. И вот уже Минги объсняет, где что хранится, что можно брать, а что припасено на чёрный день — этого выражения Юнхо, как оказывается, не знает, но после объяснения кивает. Он в целом достаточно быстро всё понимает и запоминает.

А ещё он убрал осколки зеркала, про которые Минги благополучно забыл. Теперь зеркал в доме нет, и это ощущается непривычно, потому что Минги привык по утрам смотреть на свою физиономию и делать вывод, что всё не так плохо. И он даже, наверное, выглядит на свой возраст.

В конце концов Минги решает, что надо пойти за новым зеркалом. Не на свалку, конечно, — у него много знакомых, с которыми он обменивается находками, а они в свою очередь держат что-то вроде небольших лавок, где уже за бо́льшую плату отдают вещи. И был один, которому Минги приносил зеркала. Что-то должно остаться, он уверен.

Когда он уже надевает маску и проверяет содержимое сумки, Юнхо тоже подходит к двери. Ничего не говорит, только стоит, скрестив руки на груди и губы дуя.

— Я ненадолго, — обещает Минги и приобнимает.

Юнхо буквально виснет на нём и отпускать не хочет, даже когда Минги осторожно пытается отстраниться.

— Я понимаю, ты тоже хочешь на улицу, — продолжает он успокаивающе, — но твой протез ноги ещё не до конца разработан. В случае чего ты вряд ли сможешь бежать, а неприятности могут произойти в любой момент. Ещё несколько дней, и прогуляемся вместе, ладно?

— Ладно, — буркает Юнхо недовольно, но всё же отпускает. И в спину добавляет: — Ты определись, когда я смогу тебе отплатить за спасение.

Хочется повозмущаться, но это разговор не на пару минут. Минги ещё к этому вернётся, хотя, есть ощущение, переубедить Юнхо в отсутствие долга за спасение будет крайне сложной задачей. Если она вообще, конечно, выполнима.

Зеркало оказывается больше предыдущего, но обходится Минги обещанием, что на следующей неделе он принесёт несколько товаров. На обратном пути встречается Уён, и он, несмотря на то, что время только близится к четырём, тащит заполненную сумку. Наверняка со свалки.

— Так ты зайдёшь вечером? — Минги удивляется тому, как непринуждённо может звучать, когда напряжён внутри. — Я ж вас познакомить хочу.

И не только, мысленно добавляет он.

— Конечно! — ответ радостный.

Минги действительно не хочет никого разочаровывать и никому портить настроение, но ему придётся.

***

Остаток дня он устанавливает зеркало и морально готовится к тому, что будет спрашивать. Придумывает вопросы, меняет формулировки, хотя почти уверен, что забудет их сразу же, как Уён перешагнёт порог.

Так и происходит, потому что у Уёна действительно хорошее настроение, а ещё он принёс в подарок для Юнхо кубики сахара, и Юнхо смущается, принимать их не хочет, но в итоге благодарит несколько раз. Хотя, если он всю жизнь был в Ковчеге, то наверняка ел не только сахар, думает Минги.

— Вы уже познакомились, да?

Каждое слово тяжело даётся, но Минги чувствует, что обязан звучать отстранённо, чтобы серьёзность его намерений была понята.

— Э-э, да, а что такое? — Уён тут же в лице меняется, смотрит совсем недоумённо.

— Юнхо, поднимись, пожалуйста, наверх. У меня есть к Уёну личный разговор. Простите, что так выходит, но это не то, что может ждать.

В замешательстве Юнхо едва не роняет картонную коробочку с сахаром, но в итоге ставит на стол и пятится к лестнице.

— Нет, чувак, подожди, — фыркает Уён, отчего Юнхо действительно останавливается, хотя слова были адресованы не ему. — Ты меня в гости пригласил, познакомиться и всё такое. Я думал, мы сейчас сядем, поболтаем, посплетничаем в конце концов, а ты его прогоняешь? А ко мне разговор? А он чем мешает?

— Уён, это личный разговор. И это правда важно.

— Да? Ну ладно.

Минги косится на Юнхо, и тот всё же шагает по лестнице. Выдохнуть получается, только когда дверь на чердак открывается, а потом закрывается.

— Сядем?

Кажется, разбавить атмосферу у Минги плохо получается. Тем более с учётом того, что он специально садится ближе ко входной двери, нежели Уён. На всякий случай. Тот либо этого не замечает, либо не подаёт виду.

— Тебя не смутило, когда я рассказал, где нашёл Юнхо?

— Немного, — чешет Уён затылок. — Но ведь с Ковчега выкидывают людей. Мы видели, ты не можешь не помнить.

— Да, но он — другой случай. Он не родился там.

— В смысле?

— Что случилось двадцать лет назад, Уён?

Тот головой качает, напуганный до того, что на глазах бледнеет, и отворачивается.

— Уён…

Он лицо ладонями закрывает, потом в изгибе локтя прячет, продолжает головой качать. Нет, нет, нет — молчаливое, но такое понятное.

— Тебе было почти семь, ты должен помнить…

— Я не хочу.

Голос его, однако, твёрже стали.

— Уён, пожалуйста.

— Я сказал: я не хочу!

А потом на крик срывается такой, что Минги на мгновение самому становится страшно.

— Мне правда жаль, что я спрашиваю, но я не могу по-другому.

Попытка коснуться его провальна — Уён руку отталкивает ударом тыльной стороны ладони, и это достаточно больно, до красноты. Минги, впрочем, не придаёт значение этому ощущению покалывания.

— Если он отсюда, Уён-а, то где-то ещё могут жить его родители, и если их найти…

— Не могут, — отрезает тот, вновь закрываясь. — Они убивали семьи тех, кого забирали.

И, чуть погодя, добавляет тихое, но такое красноречивое:

— Блять.

Кажется, он решает, что поздно отступать, всё равно проболтался. Минги не торопит, даже когда слышит шаги наверху, как они растворяются в тишине. Юнхо наверняка слышал крик, но не спустился, и сидит теперь обеспокоенный. Надо быстрее с этим разобраться, но в то же время торопить Уёна совсем не хочется.

— Патрули? — тихо спрашивает Минги, подталкивая дальше.

— Да, да… они. Мама прятала меня. К нам заходили, она выкинула все мои вещи и сказала, что я погиб недавно. Они искали по дому, но я был под полом, и они стояли прямо надо мной, Минги, пока она клялась, что я умер, понимаешь?

— Мне жаль…

— Не надо, — отрезает тот. Голос его на удивление спокойный, будто Уён рассказывает что-то совершенно будничное. — Короче, мы потом с ней говорили об этом. Когда я уже стал старше. Она сама не хотела рассказывать, как и все, впрочем.

— Но что-то сказала?

— Ага. Что тогда забрали всех детей до десяти лет, которых удалось найти. Что-то около пятидесяти детей. И около ста двадцати человек убили.

— Спасибо. И это, прости.

Уён тянется первым, безвольно падая в объятия. Он маленький, да и ест немного, хотя мышцы как-то нарастил, и Минги, наверное, мог бы поднять его, но сейчас просто крепко обнимает. По-дружески, хотя обычно они только жмут руки, потому что Уёну это необходимо.

— Ты думаешь, Юнхо — один из тех детей?

— Да, — шепчет Минги так тихо, будто боится, что Юнхо может их услышать. А он ведь мог, пускай и отрывками. — И он сказал, что его, э-э, срок эксплуатации закончился, поэтому его выкинули. То, что он остался жив — это удача, понимаешь?

— Понимаю, — хмурится Уён, отстраняясь. — Подожди, если у него этот срок закончился, то ведь и у других должен. Или уже, или скоро. А если они там, в Ковчеге, провернули всё это тогда, что мешает им сейчас сделать то же самое? Прийти и забрать новых детей, чтобы эксплуатировать? — он выплёвывает последнее слово как яд.

Уён так прямо озвучивает то, что всё это время крутилось в голове у Минги, но что он так не хотел признавать.

— Разве в таком случае на свалке не должны появляться ещё люди? Такие, как Юнхо, — парирует он, однако. — Не факт, что срок у всех одинаковый.

— От них могли избавляться иначе.

— Почему ты рассуждаешь так спокойно?

— Потому что я помню, как вышел на улицу и увидел трупы. И кровь, много крови. И я помню, как мы всё это убирали, мы все. Потому что они гнили на солнце, и это всё воняло. Я думал, что задохнусь. Я… прости, знаю, это не те подробности, о которых мне вообще следует говорить.

— Нет, ты можешь поделиться со мной чем угодно.

Уён, тем не менее, качает головой.

А дверь наверху открывается, и Юнхо кричит:

— Когда я уже могу спуститься?

— Пускай, — шепчет Уён, пожимая плечами, и тут же улыбку на лицо натягивает.

— Можешь, спускайся! — отвечает Минги громко.

И вот уже слышатся шаги по лестнице. Становится немного спокойнее, хотя внутри всё ещё что-то щемит. Из-за Юнхо, его неизвестного прошлого. Мыслей много, стало только больше, и Минги не знает, как отодвинуть их в сторону на время посиделок.

Становится ещё спокойнее, когда Юнхо, будто так и должно быть, укладывает голову на его плечо.

— Так о чём вы говорили?

Может, он и правда ничего не слышал.

— Строили маршрут, как будем показывать тебе город и куда сходим. На следующей неделе будет время, да, Уён?

— Да, — кивает тот крайне убедительно. — И обязательно заскочим в лавку к моей тётушке, она печёт такие вкусные пирожки с мясом!

— Честно говоря, я до сих пор не знаю, с каким.

— А это коммерческая тайна! — Уён кокетливо прикладывает палец к губам и следом взгляд на Юнхо переводит: — Кстати, как тебе Минги? Ты не думал, может, перебраться к нему сюда? Чего тебе на чердаке спать, там же холодно!

— Я… ну…

— Нравится, да?

— Уён! — возмущается Минги.

И Уён заливается смехом.

Всё это ощущается таким правильным, мысли окончательно уходят, пускай, Минги знает, ненадолго. Но пока есть возможность делать вид, что всё в порядке, он будет ей пользоваться. Он приобнимает Юнхо за талию и отпускать совсем не хочет. Кажется, никогда.