fix it. part 4.

— Ты видел и молчал? — хмыкает Юнхо и без задней мысли вытаскивает из своего предплечья осколок стекла. Даже не шипит и не дёргается, будто боли совсем не чувствует.

Кровь тонкой струйкой стекает по бледной коже.

— Думал, всему своё время, — Минги чешет затылок и порывается кран открыть, чтобы рану промыть, но своей протезной рукой Юнхо его с лёгкостью останавливает.

В металле с точно откалиброванном механизмом силы намного больше, чем у простого человека.

— В этом есть смысл.

— Думал, может, ты не хочешь вспоминать. Ждал, когда станет легче.

— Не знаю, станет ли.

Второй осколок оказывается отложен в сторону, и ещё одна струйка течёт по руке.

— Прости за это, — Юнхо кивает на разбитое зеркало. — Не знаю, как объяснить. Не испуг, просто слишком резко в голове стало так много мыслей. Я увидел, и начал думать, и это…

— Ты расскажешь?

И пока ответа не следует, Минги уже принимает промывать его раны. Потом — заклеить пластырями, убедить одеться, ночью холодает, и усадить на кровать. За всё это время Юнхо не произносит ни слова, даже ни звука. Это начинает пугать, и в конце концов Минги подвигается биде, в глаза пытается заглянуть.

Вместо ответа Юнхо отворачивается и отодвигает ткань футболки, чтобы открыть основание шеи. Чтобы Минги рассмотрел. Тонко, ровно, черно.

β-23-2259

— Ты не захочешь это слышать. Но я расскажу.

***

Перед глазами всё расплывается нечёткими силуэтами. Пятнами тёмными и почему-то светлыми, хотя, Юнхо с трудом понимает, сейчас ночь.

Прохладно, но не так, как было дома. Дома стояла система вентиляции и кондиционирования, регулируемая автоматически в зависимости от температуры в атмосфере. Здесь же — просто пробирает до костей, и так, наверное, не должно быть.

Впрочем, и дома у Юнхо больше нет.

Спина ноет от неудобного положения, но пошевелиться не представляется возможным. Последнее, что он помнит, — как ему делают инъекцию и от этого как все мышцы разом расслабляются, а сознание ускользает. И Юнхо не может его догнать, только сильнее проваливается в то самое незабытие, из которого, наверное, и не должен был выходить.

Но он тут. Среди груд мусора, едва может моргнуть, но он дышит. Сердце покалывает, должно быть, как раз от инъекции, но оно бьётся. Он живой.

Ноги… Одна, вторая, Юнхо насчитывает четыре. Значит, рядом стоят двое. Голова повёрнута вбок, потому массивные ботинки — единственное, что удаётся увидеть. Может, их тут больше, хотя было бы бессмысленно отправлять столько. Всего-то спуститься по одной из труб — он выглядит так же, как остальные, по которым в Залив отправляется мусор, но предназначена совсем для иного.

Простой человеческий мозг хочет позвать на помощь, но Юнхо — рационалист. Прекрасно знает, что никто этого не сделает.

— Может, перепроверишь, точно ли мальчишка просрочился? А то я б себе забрал, пока никто не видит.

— Сейчас.

Голоса звучат будто из-под воды, и части слов разобрать удаётся с трудом. Но Юнхо, конечно, знает, о чём они.

И совершенно не удивляется, хотя сопротивляться уж очень хочет, когда его голову дёргают будто кукольную. Тёплая рука оттягивает ворот сзади, и что-то металлическое — Юнхо знает, что сканер, — на мгновение касается кожи.

— Точно. Двадцать лет, уже и не продлить. Ты думай побольше: сказали бы его выкинуть, если б срок эксплуатации ещё не вышел, а?

— Да ну тебя.

— Тогда заканчиваем, и обратно. Здесь просто отвратительно.

Его голову роняют уже лицом вверх, и он видит звёзды.

Тусклые, яркие, расплывчатые белые точки на небе. Они мерцают всякий раз, стоит моргнуть, хотя веки слушаются просто ужасно. От осознания, что можно закрыть их и больше не открыть никогда, сердце начинает колоть только сильнее.

Там ещё должна быть луна, но её Юнхо не замечает. Луна всегда была хорошей, и если б он увидел её напоследок, то мог бы умереть спокойно.

— Почему бы просто не пустить ему пулю в голову? Меньше мучений, а то будет лежать здесь и гнить заживо.

— Патроны тратить ещё!

— А ножа у тебя нет?

— Будет кровь. Это мерзко, знаешь ли. Да и мы не убийцы.

А кто тогда? Юнхо посмеялся, если б мог.

Звёзды теряют свою форму.

— А протезы чего ему не сняли?

— Не знаю. Хочешь забрать?

— Ага, только не думаю, что будет время их нормально снять.

— Да плевать.

Ботинок тяжёлый, давит прямо на грудь. Дышать становится невозможно, а левую руку хватают, тянут с нечеловеческой силой. Металл трётся о металл; что-то в искусственном суставе скрипит так, что почти оглушает. Импульсы отдают болью, и хочется кричать, кричать, кричать…

А потом наступает облегчение.

Когда то же самое происходит с ногой, то Юнхо не ощущает себя здесь прямо сейчас. Звёзд больше нет. Голосов не слышно. Боль уходит.

Долгожданное спокойствие. Он отработал все вложенные средства. Если он должен теперь сгнить под радиоактивным солнцем — значит, так решил его господин.

Значит, так должно быть. Но на душе неспокойно. Юнхо моргает, и по щеке течёт слеза. Больше глаза открыть не удаётся.

***

— У меня просто истёк срок годности. Иногда говорят «срок службы». Так что они выкинули меня. Это нормально.

— Нет, подожди, это ни черта не нормально, это… это!

Но слов подобрать не получается. Хочется всего и сразу: обнять, пообещать, что всё хорошо будет, а потом сорваться с места и всем тем, кто причинил Юнхо боль, доставить её в несколько раз больше. Это точно ненормально, думает Минги, и реакцию свою объяснить не может. Юнхо ему едва ли знакомый человек, и Минги точно не имеет никакого отношения к тому, что с ним произошло…

Кажется, у Минги какое-то нездорово обострённое чувство справедливости.

— Мне дали много лет хорошей жизни, Минги. Она должна была закончиться, но я тебя не виню. Наоборот, я хочу сказать спасибо, что ты не оставил меня там.

Металлическая ладонь касается его, Минги, щеки, и гладит так нежно, как только способна. Юнхо старается, улыбается от того, как хорошо уже получается управляться с протезом. Уголки его губ поднимаются, а глаза сияют.

Невинно. Искренне.

Совсем не похоже на человека, который только что рассказал те минуты своей жизни, которые могли стать последними.

— Но если бы вдруг решишь вышвырнуть меня, как ты сказал своему другу, — мрачнеет Юнхо моментально, — то я не обижусь. Ты уже сделал очень много. Я справлюсь. Не хочу доставлять неудобства.

И улыбка возвращается на его лицо, будто и не уходила.

Минги с трудом вспоминает, что нужно, вообще-то, дышать — настолько в мыслях теряется, и они скребует сердце, горло сжимают в удушье. Как он только мог подумать, что Минги действительно может…

— Я не собираюсь тебя выгонять, — Минги берёт его ладонь в свою, сжимает некрепко, но достаточно, сконцентрировать внимание на себе. — Ты можешь оставаться здесь столько, сколько потребуется. Месяц, год, целую вечность. Всё в порядке, Юнхо. Просто будь в порядке. Даже после того, что случилось.

— Наверное, мне не стоит рассказывать остальное…

— Что?

— Ничего, — Юнхо тут же палец к его губам приставляет. — Мы можем посмотреть на луну? Луна — это хорошо. Тогда было плохо, потому я не видел. С тобой рядом — хорошо. Ты заботишься обо мне, и ты беспокоишься, и ты просто… здесь.

Юнхо его ладонь к своей груди тянет, туда, где бьётся сердце. Механизм, а не плоть, но ритм ускоренный, как у настоящего.

Оно настоящее, мысленно поправляет себя Минги.

Он устал, хочется спать до одури, хотя, наверное, заснуть уже не получится. Не после того, что он выслушал.

— Ладно, пошли.

Ночами на улице небезопасно, так что Минги перепроверяет по карманам оружие. Накидывает куртку, запасную отдаёт Юнхо, отпирает дверь. Сначала надо посмотреть по сторонам, убедиться, что поблизости никого нет, и только после Минги оказывается на свежем воздухе. Юнхо следует за ним, и они следуют вокруг дома, до лестницы на крышу. Такие раньше называли пожарными, хотя Минги её использует исключительно для того, чтобы проверять солнечные панели. Из дома выход на крышу замурован после того слушая, когда его взломали и успели перерыть весь чердак, прежде чем Минги вернулся и избил тех двух парней.

Из-за солнечных панелей места совсем немного, но на одном из углов выделено достаточно места, чтобы поместились двое. Минги садится на самый край, а Юнхо жмётся рядом. Они оба подбирают ноги, и Минги утыкается щекой в сведённые колени.

Вдохнуть полной грудью — привилегия, но пользоваться ей сейчас не хочется. Хочется наблюдать, как озирается по сторонам Юнхо, как рассматривает сначала панели, бубня, какие уже они устаревшие. Как окидывает взглядом невысокие дома, подмечая, какие они все интересные и забавные. Как потом, будто специально настроившись, поднимает голову и устремляет взгляд в небо.

Половину закрывает Ковчег, и Юнхо хмурится, переводя взгляд на ту часть, где сверкают звёзды.

Яркие и тусклые, чёткие точки на чёрном поле. И полумесяц луны, блестящий, с виднеющимися крупными впадинами-краторами.

Сухие волосы Юнхо развеваются на ветру, улыбка озаряет весь мир. Он выглядит по-настоящему счастливым, всё, что было до того — пустяки по сравнению с тем, какой Юнхо в это бесконечное мгновение.

Потом он смотрит на Минги и в лице совсем не меняется.

Протезная рука снова тянется, снова к щеке, и Минги подаётся навстречу. Бездумно и, может, совсем глупо, но он просто не хочет, чтобы это заканчивалось. Они сталкиваются лбами, и Юнхо просто долго-долго смотрит в его глаза, едва моргает. Его собственные радужки почти чёрные, но свет отражают так, что выглядит в точности звёздным небом.

Минги касается его щёк, пальцами оглаживает, но не более. Делать шаг первым — нет, он не сможет. Дружить — одно, сближаться сильнее — можно и обжечься.

— Я обязательно отплачу. Я ведь обязан тебе жизнью.

— Не надо, — хмурится Минги.

Его не слушают, он знает. Потому что Юнхо касается его губ. Всего на мгновение, прежде чем отпрянуть резко и отвести взгляд. Щёки его горят румянцем, и Юнхо старается закрыть лицо руками, причём от прохлады протезной недовольно жмурится.

— Прости, я не…

— Всё в порядке, — уверяет Минги, кладя ладонь на его подрагивающее плечо. Так и знал, что эта куртка недостаточно согревающая для ночной температуры воздуха.

— Правда, я не знаю, что на меня нашло! Так же нельзя, так могут только люди в браке, а мы…

— Юнхо, — останавливает его Минги, сгребая в объятия. — Прекрати.

Юнхо, напряжённый до этого момента, постепенно начинает расслабляться, пока наконец не кладёт голову на его колени. Устало смотрит снизу вверх, больше снова на небо, нежели на Минги.

— Никогда не видел Ковчег так. Он меньше, чем мне казалось.

— Каково жить там?

— Смотря кому.

Усмешка слетает с его губ горькая, почти ядовитая. Минги окончательно понимает одно: пока Юнхо сам не захочет, то не расскажет абсолютно ничего. Сейчас, значит, не хочет, но…

— Как думаешь, что значит моя татуировка?

— Понятия не имею, — потому что у Минги правда ни одного предположения.

— β — это бета, классовая принадлежность, — совершенно буднично начинает объяснять Юнхо.

Так, будто это в порядке вещей, принадлежать к какому-то классу.

— 23 — это порядковый номер. Когда я попал туда, я этого не помню, я был, значит, двадцать третьим. И 2259 — это год, когда это случилось. Всё просто.

— Ничего простого.

— Почему?

— Кто в своём уме такое пишет на людях? Кто вообще сказал, что так можно? Это ненормально, правда, я не знаю, что там было, но в этом нет ничего хорошего! Даже если ты говоришь про хорошие годы жизни — они поступили с того просто ужасно, отвратительно, и у меня в голове не укладывается. Нельзя так, просто нельзя. У меня, чёрт возьми, слов нет, а такое бывает редко, знаешь ли.

Юнхо поджимает губы и долго не находит, что ответить. Глаза прикрывает и явно расслабляется, и это… тревожно. С учётом того, что он рассказал.

— Не засыпай, пожалуйста.

От прикосновений к волосам Юнхо глаза открывает и к руке ластится так естественно, будто это его обыденность.

Минги не понимает его и не уверен, что когда-нибудь поймёт.

— Это просто другой мир, — такое звучит объяснение. — Но, кажется, хорошо, что я больше не там. Там красиво, Минги, но здесь всё по-другому, и мне это нравится. Здесь всё правильно.

— Правильно?

— Как дома, Минги. Здесь. С тобой.

И теперь Минги прикладывает его ладонь к своему беспокойно бьющемуся сердцу.