fix it. part 1.

Сон Минги не застал другой жизни.

Правда, он много знает, потому что среди гор мусора почти каждый раз находил или книги, потрёпанные со временем, со сгнившими страницами, или газеты с журналами, хотя газеты редко, они плохо сохранялись, а вот глянцевые журналы переживали десятилетия хорошо, только выгорали под палящими лучами солнца. Любимым и самый сокровенным журналом Минги, он хранил его в нижнем ящике под замком, был «Вог Корея» за февраль 2025 года. Там на обложке был парень с ярко-оранжевыми волосами, и Минги каждый раз, когда смотрел на него, удивлялся, что раньше люди могли иметь такой цвет волос. Никто так и не смог ответить на вопрос, люди такие рождались или как-то волосы красили, а если красили, то не вредила ли краска волосам, ведь она токсичная. В любом случае Минги любил рассматривать этого парня, особенно кусочек его татуировки на шее — краска для них тоже была токсичная, наверное, — и Минги никому его не показывал. Личное сокровище, не иначе.

Сейчас в мире осталось мало не токсичного. По крайней мере в том мире, где живёт Минги: их город с двух сторон окружён выжженной пустыней, а с двух других — огромной свалкой, возвышающейся в некоторых местах сильнее самых высоких домов. Впрочем, самые высокие дома — этажей пятнадцать. Те, что были выше, просто не уцелели во время войны. Как и многие люди. Как и почти весь мир.

Солнце стало палить сильнее — озоновый слой, такой термин называли учёные, стал разрушаться, и это плохо и опасно. На улицу днём выходить категорически не рекомендовалось, но у кого был выбор? Сидеть взаперти — остаться без работы, потому что в ночной темноте небезопасно. А нет работы, нет и денег. Минги не удивлён, что из всех пережитков прошлого сохранились именно деньги. Правда, только монеты. Они все уже старые, искривлённые и, может быть, подделывать их не так сложно, потому что мало кто проверяет. Но и никаких машинок, чтобы их подделать, просто нет.

От солнца, говорили, помогает специальный крем, но Минги его никогда в глаза не видел. Наверное, этот чудо-крем есть у людей, живущих в Ковчеге — в городе совсем рядом, но так далеко. Он парит над землёй, отбрасывая тень на добрую половину их бедного Залива. Минги не особо разбирается во многих вещах, но вот о том, как люди подняли над землёй целый город, относительно догадывается. И понимает, что вся эта конструкция может в любой момент рухнуть. В тайне он ждёт этого дня, хотя обернуться он может не пиром на костях, а настоящей катастрофой, если ударная волна от Ковчега накроет Залив. Тут тогда тоже никто не выживет и, видимо, снова настанет конец цивилизации.

Почему она пала — тоже вопрос хороший. Минги, как и все, не знает.

Уверен, конечно, что правительство Ковчега обо всём в курсе. Может, когда они сбрасывают отходы, то и книги, и журналы кладут специально фальшивые, чтобы таких, как Минги, вводить в заблуждение. Хотя это слишком сложно и, Минги почти уверен, что эти все вещи были на свалке задолго до событий, приведших человечество в эту точку. Может, здесь раньше никто не жил, просто стояла свалка, потом она разрослась. А когда всё случилось, и люди остались ни с чем, то пришли сюда в надежде найти хоть что-то. И нашли дом.

Ковчег появился позже, он даже выглядит хорошо и его металлическая обшивка поблёскивает на солнце сколько Минги себя помнит. Он каждый раз поднимает взгляд к небу и фыркает. Ладно, хотя бы в тени солнце не так опасно, и он не заболеет раком кожи в четырнадцать, как его младший брат. И в тени прохладнее. Если бы тень не перемещалась в зависимости от времени суток, то весь Залив был бы построен именно в ней. А кто не вместился бы — дрались за место, противоречиво, но не под солнцем. Но часы шли неумолимо, тень двигалась. А потом солнце заходило, погружая город во мрак. Никаких фонарей, тут бы хоть одну комнату собственного дома осветить нормально.

Озлобленные люди могут думать только о себе. Минги тоже стал таким, когда похоронил брата. Его тело сгорело в печи, прах лежал в урне два года, пока один из приятелей Минги случайно — по крайней мере так он утверждал — разбил её. Минги выгнал и его, и всех, потому что они не поняли, как это важно. Плевать, что брат был не по крови. Плевать, что раны должны были затянуться. Минги вырос с ним, Минги воспитывал его, заботился о нём. А потом чья-то нога в ботинке растоптала его прах. Впрочем, Минги был сам виноват, что оставил урну в таком месте, где до неё смогли добраться.

Именно с того момента он решил, что он больше не будет ни на кого полагаться. Нет, конечно, друзья появились; он нашёл их на свалке и подумал, что лучше дружить, чем враждовать, ведь занимались они одним и тем же. Они были солидарны, и с того дня Минги копался в мусоре уже не в одиночестве. Они изучали всё внимательно, потому что любая вещь могла оказаться полезной. Еда, материалы для строительства и быта, запчасти, винты, гайки, инструменты, просто металл, да что угодно, что не было разорванным полиэтиленовым пакетом — пригодиться могло всё, если знать, кому это продавать.

Платили хорошо, потому что люди в большинстве своём боялись сюда, на свалку, ходить. Боялись залезать на многометровые горы мусора, потому что любое неосторожное движение, и можно полететь вниз. Боялись, что именно в момент из пребывания Ковчег скинет новую партию через одну из своих огромных труб — у этого процесса не было графика, а мусор летел с такой скоростью и в таких количествах, что иногда приходилось убегать так быстро, что воздух в лёгкие потом не хотел возвращаться. Люди боялись, потому что не хотели умирать. А Минги и его друзьям было терять нечего. Ну, по крайней мере, они знали, на какие риски идут, да и обладали неплохой подготовкой.

Иногда приходилось попадать под солнце, но Минги боялся его, даже будучи в тени, и потому закрывал своё тело полностью. Длинные рукава, перчатки, балаклава и лыжные очки — обычная его одежда. Иногда ещё шляпа, когда было лето. По правде говоря, температура никогда не опускалась ниже двадцати по Цельсию, даже ночью, но пару месяцев в году доходила и до сорока, и до сорока пяти в редкие дни. Вот именно в такие Минги особенно тщательно подбирал одежду и следил, чтобы ни сантиметр кожи не попал под опасные лучи. Он боялся, но не так, как другие люди. Он скучал по брату, это факт, но хотел оттянуть их загробную встречу, потому что просто не знал, как вновь посмотреть ему в глаза.

Эти мысли особенно сильно влезали в голову, когда Минги был один. Как сейчас.

Он копается в одном из секторов — с друзьями они условно разделили всю свалку на несколько — уже часа три, не меньше. Часы он, если находится в солнечном месте, снимает, чтобы от циферблата не отражался свет и не слепил, поэтому точное время не знает. Но Минги устал, и это значит, что ещё немного, и он пойдёт домой. Добираться придётся не меньше часа, и это надо успеть до заката, а вышел он из дома заполдень. В общем, по собственным расчётам, он как раз успеет вовремя. И даже сможет приготовить ужин, не тратя электричество на освещение.

Он проходит дальше, минуя места, где очевидно нет ничего полезного. Взбирается выше, и едва не падает — дальше образовалось что-то вроде оврага, неглубокого, но спуск в него достаточно крутой, чтобы полететь вниз при любом неудачном движении. Так что Минги старается смотреть, куда ставит ноги, вымеряет каждый шаг и при этом по сторонам смотрит в поисках чего-то наиболее интересного. Так он делает всегда, когда уже собирается уходить.

Тяжёлая, наполненная находками сумка, перевешивает на одну сторону, и Минги подтягивает её, перехватывая поудобнее. Это было опрометчиво, потому что он не остановился при этом — нога соскальзывает со склизского полиэтилена, и вот уже Минги крутится, ударяясь всеми конечностями, пока падает в овраг.

Хорошо, что очки не разбились. Это первое, о чём он думает. А второе — чёртова сумка снова подвела, он уже падал пару недель назад, хотя тогда она была намного тяжелее. Надо будет в следующий раз взять рюкзак. Забыть, что он принадлежал брату, и просто взять.

Минги поднимается, проверяет, всё ли в порядке с телом. И лотки, и запястья, и колени, и стоны работают прекрасно, только под рёбрами и ягодицы побаливают от ударов, но это скоро должно пройти. Оглядывается, в паре метров обнаруживая свою сумку. Но не это главное, ведь в другой стороне…

Человек?

Минги подходит к нему с опаской, но с интересом. Он уже находил манекены, причём раза три, если не четыре. Один раз нашёл труп, сначала приняв его за манекен, а потом сердце прихватило так, что Минги ещё долго не ходил в тот сектор и до сих пор старается не оказываться там один.

Но это не манекен. И не труп. Это человек, он дышит, и он… не целый. У него нет правой ноги ниже колена и всей левой руки. Там, судя по всему, были протезы, а теперь их будто вырвали и оттуда торчат провода и кусочки металла. От руки металл тянется дальше по плечу, к груди. Что-то мигает красным в области, где должно быть сердце.

Минги разбирается, это так. Но страх сковывает, ведь он не знает, кто этот… человек. Даже если он выглядит как обычный юноша, даже если он без сознания прямо сейчас — неизвестно, как и почему он оказался здесь. Может, он совершил что-то очень ужасно, раз с ним так поступили. А Минги просто пришёл слишком рано, оказался бы здесь завтра — нашёл бы бездыханное тело, которое частично можно разобрать на запчасти.

Но Минги здесь уже сегодня, и он знает, что красный сигнал, такой быстрый и яркий, не значит ничего хорошего. Минги копается в карманах в поисках нужного инструмента, потому что, может, он и трус, но точно не бесчеловечный. А перед ним человек.

Открыть крышку оказывается лёгкой задачей несмотря на то, что юноша дышит рвано, беспокойно, будто воздуха ему не хватает, и эти движения грудной клетки всё же мешают.

— Ох, чтоб тебя… — вырывается у Минги, как обычно бывает, когда он занят делом. Он частенько говорит сам с собой. Иногда друзья на такое пытаются отвечать, но он их игнорирует и продолжает о своём. Это, кажется, всех устраивает.

Но неважно. Сердечный клапан повреждён. Там, в Ковчеге, люди жили и без настоящего сердца, и без других органов — они научились заменять их титаном на таком уровне, который людям здесь даже не снился. Но мусора всё же было много, и среди него находились и протезы, и целые искусственные органы. Их чинили и вводили в эксплуатацию, а потому в Заливе хватало людей, которые людьми было не на все сто процентов.

Если бы рак кожи так лечился, брат был бы жив, сожалел Минги. Мало кто знал, что он бывает на свалке, но все знали, что он помогает с протезами, когда они, уже установленные в тело, начинают сбоить. Если так посудить, он спас немало жизней. И одну не уберёг.

— Тебе повезло, парень, что нашёл тебя я, а не какой-то хрен с горы. Хотя… — Минги смотрит на вершину оврага, откуда попал сюда, и хихикает, — в целом, я свалился с горы. А теперь мне туда с тобой залезать, потому что твою тощую задницу мне совесть не позволит оставить здесь помирать.

И плевать, что его никто не слышит, не в этом совсем дело. Так просто легче, когда всё проговариваешь, потому что так Минги не ощущает себя настолько одиноким.

Он с полчаса думает, что делать с сумкой и как вообще тащить этого парня. Даже без руки и ноги он весит не меньше пятидесяти, а Минги нужна хотя бы одна свободная рука, чтобы сначала залезть по оврагу, а потом спуститься с самой свалки. Добытое терять не хочется, там много всего важного, да и сумка хорошая…

Но в конце концов Минги всё из неё вываливает и достаёт нож, чтобы порезать ткань на лоскуты. Ими он привязывает парня к своей спине, и это достаточно удобно и вполне терпимо по весу, чтобы преодолеть все препятствия на пути к дому.

Уже темнеет, да и Минги выбирает улочки, по которым никто не ходит, чтобы никого, соответственно, не встретить. Потому что проблематично будет объяснять, кто и откуда человек и почему он в таком состоянии. В конце концов Минги успешно запирает дверь своего дома. Плечи ноют, есть хочется, но в случае этого парня клапан может окончательно сломаться в любой момент. Медлить нельзя.

Минги вздыхает и спускается в подвал, оборудованный для всякого, что нужно скрывать от чужих глаз. На электричестве сегодня сэкономить не получится.

Как много времени и сил Минги потратил, чтобы организовать это место. Чего только стоило натаскать сюда мебель — в одиночку, конечно, потому что тогда брат уже умер, а друзья ещё не появились. Потом они, конечно, помогали, но основную работу Минги делал в тот период жизни, когда пытался забить каждую свою свободную минуту, лишь бы ни о чём не думать.

Если высокоразвитая, как в Ковчеге, медицина ему недоступна и лечить от рака людей он вряд ли когда-нибудь сможет, то по крайней мере может помочь тем, что болеет иначе. В Заливе часто случались происшествия, оставляющие людей инвалидами. Потому что всё производство было кустарным и станки толком не обслуживались, собаки часто набрасывались на незнакомцев, а те, кто лазил по свалке, получали увечья буквально от чего угодно. Не будь Минги так удачлив, то мог бы в момент сегодняшнего падения насадиться на какой-нибудь штырь или кусок металла. Хорошо, если рукой или ногой. Плохо, если прямо сердцем.

Сомнительно, если лёгким, но такого человека он однажды спас. Минги находил столько списанных протезов и их частей, столько из них пересобирал и перерабатывал в новые, что, должно быть, теперь может провернуть это с закрытыми глазами. Он вживлял их людям, и люди могли начать жить заново. Потому что жить — приносить пользу в первую очередь себе. Человек бесполезен, если он болеет, если у него не хватает конечности или какой-то из органов сбоит.

Хорошо, что люди в Ковчеге придумали, как с этим справляться. Иначе бы Чон Уён, один из друзей, уже был бы мёртв. У него не работало одно лёгкое, и он задыхался, пока Минги пытался заставить свои руки не дрожать. Тогда он не был уверен, что всё получится. На тот момент он помогал только с протезами, но не с органами, и шансы были пятьдесят на пятьдесят — так он сказал Уёну. А по правде, шансы были десять, что он выживет, на девяносто, что нет. Прошло три года, и он бегает без одышки. Технологии порой творят чудеса.

Не руки Минги. Он не самый талантливый врач, если вообще может себя таковым называть. Нескольких он всё же погубил, и некоторые из их близких до сих пор косо на него смотрят. Многих спас. И они возвращаются на техосмотр — по-другому это не назвать.

— Ну, посмотрим, ради чего я оставил все свои находки там, где утром их кто-то спиздит.

И хотя это совсем не факт, это не мешает Минги ворчать. Он укладывает юношу на стол — допустим, операционный, более подходящего названия Минги не придумал. Включает лампы, промывает руки насколько может хорошо. На самом деле многие люди лишались конечностей, а то и умирали из-за банального отсутствия должной дезинфекции. Бактерии попадают в рану, это никто не обрабатывает, и вот воспаление, гной, сепсис, смерть. У Минги есть спирт, хотя не так много. Нужно экономить, но руки он обрабатывает тщательно.

Вздыхает, смотря на юношу. И на всякий случай решает привязать его к столу, потому что, ну, мало ли. Вдруг он придёт в сознание и окажется агрессивным? Он не отсюда, потому что Минги знает всех киборгов, а его видит впервые. Всё может быть.

Клапан всё ещё моргает красным. Минги копается долго, вытаскивает сломавшееся, заменяет, паяет и всё это настолько осторожно, что порой забывает дышать. Здесь любая ошибка может стать фатальной, а Минги не хочет снова убивать. Даже ненамеренно. Даже незнакомца и чужеземца.

Он ведь тоже человек, пускай сердце его из металла.

Что делать с оторванными протезами — задача второстепенная, и Минги пока решает об этом не думать. Надо привести этого парня в сознание и поскорее. Но как — вопрос открытый. Минги хмыкает, проверяет его зрачки, измеряет пульс, давление, и обнаруживает, что эти показатели поднимаются, хотя всё ещё низкие. Через несколько минут они поднимаются ещё, через несколько — веки юноши шевелятся.

Потом глаза открываются. Большие, абсолютно дезориентированные и испуганные. Как и ожидалось, юноша дёргается в попытке встать, но всё его тело и рука с ногой хорошо зафиксированы, так что это бессмысленно. Он только хуже себе делает, натирая кожу, но попыток не прекращает. Вплоть до того, как Минги подходит.

Его силуэт отбрасывает тень на лицо юноши. Это лицо не выражает ничего кроме ужаса, а в уголках глаз уже собираются слёзы, но он не плачет. Просто смотрит, неотрывно, вжимаясь в стол, будто Минги сейчас сделает что-то очень плохое.

— Ну, это, — чешет он затылок. — Короче, починил я там, что чинилось. Не надо так на меня пялиться, я ничего плохого тебе не сделаю.

— Вы все так говорите…

И юноша губы поджимает в страхе, в смирении, будто уже на всё согласен. Хотя Минги просто стоит над ним, даже для вида руки поднимает, демонстрирует, что они пустые. Почти что сдаётся. Да он буквально своё лицо показывает, ведь, конечно, зайдя домой, снял балаклаву. И рукава для удобства закатал, поэтому юноша может видеть, что руки его самые обычные. Весь Минги самый обычный, и он, даже если может показаться суровым, по сути своей безвредный.

Но как это доказать связанному человеку — вопрос совсем другой.

— Слушай, парень, я тебя тут от смерти вроде как спас. Хоть бы спасибо сказал, а. Я тебя на свалке нашёл, притащил сюда на собственном горбу, сейчас стоял пыхтел. Думаешь, я теперь издеваться стану? После того, как задницу твою с того света вытащил.

— На свалке? — переспрашивает тот, и голос его дрожит на каждом слоге.

— Ну да. Залив, свалка. Не знаю, кто тебя туда кинул. Ты откуда вообще будешь?

— На свалке… — повторяет юноша более задумчиво и брови сводит. Молчит долго, наверняка что-то в голове прокручивает.

— Эй, я, типа, диалог с тобой вести пытаюсь, — Минги машет перед его лицом ладонью.

— Как я туда попал?

— Че? А я откуда знать должен?

— Не знаю…

— То-то же.

— Развяжешь меня?

— Не убежишь? Ты смотри, ночь на улице, там не то, чтобы безопасно.

И только сказав это, Минги вспоминает, что у юноши так-то не хватает ноги. Руки, конечно, тоже, но без неё бегать ещё можно. Но Минги не из тех, кому станет неловко — наоборот, он посмеивается, прежде чем действительно развязать этого странного юношу. И даже помогает ему сесть, устроиться поудобнее, хотя, наверное, ему нужен покой.

— Я ничего не помню, — признаётся тот, хмурясь. — Не помню, как попал на эту твою свалку. И что до этого было — не помню. Но у меня стойкое ощущение, что я знаю что-то такое… Что знать не должен, что-то важное. Но этого я тоже не помню.

— Головой ударился. Поспишь — пройдёт. Имя хоть своё помнишь?

— Чон Юнхо.

— Сон Минги, — и он протягивает руку, её жмут.

— Спасибо, — шмыгает Юнхо носом.

И, судя по выражению лица, не знает, куда себя деть и что вообще теперь делать.

Минги ещё не встречал людей без памяти, но уверен, что это лечится. По идее, если он ещё раз приложится головой, то там всё перемешается, и он вспомнит. Или совсем отупеет, тут предсказать нельзя. В любом случае это не неотложное занятие. Минги только что починил его сердечный клапан, да и сам Юнхо кажется слабым, кожа его бледная, губы сухие. Его бы накормить, спать уложить.

Почему-то мысли об этом не вызывают ни отвращения, ни внутреннего воя. Обычно Минги не рад, когда кто-то ест его еду или остаётся в его доме на ночь. Потому что это значит дополнительный расход или продуктов, или воды с электричеством.

С Юнхо иначе. Минги сам взял над ним ответственность, поэтому, конечно, не может и банально не хочет отступать. Он позаботится о Юнхо, даже если будет немного трудно. Или не немного.

— В общем, сейчас наверх пойдём, там еда есть. Потом спать. Утром постараюсь что-то придумать, найду тебе протезы. Будешь как новенький, только сейчас потерпеть придётся, ладно? Не то, чтобы я умею аккуратно таскать людей на руках.

Лицо Юнхо впервые сменяется на весёлое — он улыбается и даже посмеивается, когда Минги неловко поднимает его. Особенно забавным Юнхо кажется, когда Минги оступается на лестнице, и они оба едва не летят с неё. Тогда Юнхо крепче хватается за кофту Минги и сначала, когда его сажают за стол, отказывается её отпускать. Приходится пощекотать его бока, и это помогает.

Потом Минги укрывает его единственным пледом, а сам ложится рядом, прямо на пол. Потому что спальное место одно, а Юнхо нет, не гость, но как минимум пациент, за которым нужен уход и который не должен спать на жёстком после замены детали в сердечном клапане. Это просто опасно, оправдывает себя Минги, хотя знает, что причина в ином. И нет, она не в том, что ужин был невкусный и хорошей постелью Минги старается это компенсировать.

Просто Юнхо другой во всех смыслах. Он похож на брата, но другой. Его хочется оберегать, но по-особенному, потому что в одиночку в этом мире ему не выжить. И то, что Минги нашёл, тоже что-то особенное. Судьбоносное, а Минги не верит в судьбу.

Верит, что люди сами виноваты во всех бедах, сами привели планету к такому исходу и сами за это расплачиваются.

А виноват ли Юнхо в том, что с ним стало?

Перед глазами стоит его перепуганное лицо, такое бледное, что едва ли не сливается с белым столом. С ним случалось что-то ужасное. Он может не помнить, но он знает. Минги здесь не помощник, конечно. Не знает точно, хотел бы помогать. Он и так сделал много, ещё многое собирается делать. Помогать этому Юнхо копаться в чертогах памяти — уже слишком.

И вот парадокс. Это странная, внезапно образовавшаяся ответственность перед другим человеком на удивление не страшит. У Минги, видимо, потребность быть полезным.