five attempts vs one action

Гранд-при Майами.

Ландо тяжело выдохнул, подставляя лицо палящим солнечным лучам. Лёгкие забиты запахом влажной, холодящей кожу стали, на языке оседает привкус солёного моря, густой и глубокий, нестандартный, без присущей альфам тяжести. Спокойный, умиротворяющий, отдающий жарким, весёлым летом, смешиваясь с его фруктово-пряным. Зелёные глаза приоткрываются на несколько миллиметров, пытаясь понять, как сильно сегодня планирует кусаться солнце. Длинные ресницы дрожат, небо поразительно светлое, совсем без туч, оглушительный рёв толпы проходит сквозь кости парализующей дрожью. Всё тело ноет, мышцы предельно расслаблены, и каждое движение даётся с ощутимым покалыванием. Ландо правда благодарен судьбе, что она стала издеваться над ним меньше, потому что если бы командная одежда была разной для каждого гонщика, он бы, наверное, связал из футболок Пиастри петлю подлиннее и повесился бы на ней прямо в кабинете Стеллы, чтобы он знал, к чему привело его опрометчивое желание «сблизить» своих пилотов. 

Тяжёлая рука касается поясницы. Тело насквозь пробивает дрожью. Едва заметно приоткрытые глаза зажмуриваются. Ландо позволяет себе сделать короткий резкий вдох, тут же чувствуя, как лёгкие до краёв наполнились свежим запахом солёной морской воды и горьким привкусом стали.

Чёртово Майами.

— Греешься? — низкий, опущенный до шёпота голос Оскара ощущается петлёй, накинутой на омежью шею. Растопыренные пальцы тёплой ладони медленно, словно ненамеренно, поднимаются от поясницы к лопаткам, замирая там, на достаточно безопасном расстоянии.

— У нас ведь ещё есть время перед спринтом? — как можно более незаинтересованно тянет Ландо, поворачивая голову в сторону напарника и наконец приоткрывая глаза. Глупая, искренняя улыбка тут же тянет уголки губ вверх. Волосы Оскара растрёпаны от ветра, веки прикрыты, на губах едва заметная, та самая «секретная» улыбка, что Пиастри дарит немногим. А весь его вид прямо-таки кричит о том, что находиться здесь, на виду у кучи камер и журналистов, ему откровенно не хочется. «Но ты всё равно здесь», — думает про себя Ландо, прикусывая губу.

— Да, пара минут, — Ландо удручённо вздыхает и опускает голову.

После его неожиданной течки и двух дней, проведённых вместе, прошло почти две недели. Две недели постоянного повторения одного и того же сценария, заевшего в голове, как пластинка в сломанном проигрывателе. Он запускал её снова, снова и снова, пока не осознал, что фантазирует, как всё могло повернуться, если бы он повёл себя иначе. Что, если бы он не принял блокаторы? Что, если бы Оскар поддался влиянию феромонов омеги? Они были так близко. Так чертовски, непростительно близко... Набившее оскомину воспоминание о моменте, когда он проснулся посреди ночи, заело особенно сильно. Веки дрожали, тьма комнаты окутывала плотным коконом прохладного воздуха. Ландо помнит, как по телу бежали мурашки. Как он отчаянно кутался в одеяло, прижимаясь к теплу лежащего рядом тела. Он был буквально зажат в объятиях, притиснутый так близко, что чужое дыхание обжигало затылок. Нужно было просто перевернуться на другую сторону, возможно, обнять в ответ? Закинуть ногу на крепкие бёдра и вытащить разделяющую их ткань одеяла, чтобы жар двух тел смешался, став чем-то единым. Нужно было перестать откровенно пялиться на умиротворённое лицо спящего Оскара. Здравый смысл твердил Ландо, что он делает ситуацию заметно хуже, но сердце трепетало от силы запаха и близости. Разве он мог отстраниться, когда пальцы Оскара покоились на его лопатках, подлезая под край одеяла?

Ландо чувствовал себя таким нужным и желанным, когда мышцы на руках Оскара напрягались, стоило омеге пошевелиться и растормошить удобное обоим положение. Опьянённый сонливостью и приливом кристально чистых ощущений, он не прекращая следил за подрагиванием ресниц, за сокращающимися мышцами лица, за движением челюсти и губ, то напрягающимися, то тут же расслабляющимися. У Оскара часто менялось дыхание, с глубокого и спокойного на резкое, почти истерично прерывистое. Словно ему не хватало воздуха, а он держался до последнего, чтобы не вдохнуть раньше времени. Возможно, ему что-то снилось? Возможно, это было как-то связано с Ландо? Движение онемевшего от долгого сна тела омега помнит предательски хорошо, намного лучше, чем великолепный образ Оскара, прижимающего его тело к своей груди. Горячие от нахождения в тёплом коконе пальцы медленно, слишком осторожно коснулись губ альфы, когда он беззвучно что-то сказал. Подушечки очертили контур, замерли на уголках. Омега не был уверен, почему именно, но отчётливо ощутил, как грудь сдавило от инстинктивного желания обратить на себя внимание. Универсальный звук, похожий на тихий рокот кошачьего мурчания, сорвался с приоткрытых губ быстрее, чем омега мог бы себя остановить. Оскар, хвала богам, ничем не ответил, но едва ощутимо плотнее прижал к себе. И всё же, Ландо не уверен, что ему не показалось.

Он столько раз прокручивал в своей голове те несколько дней, что в какой-то момент просто запретил себе думать об Оскаре. Это было непростительно трудное решение, и ощущение тоски убивало Ландо ещё сильнее. Он же раньше не был таким! Они с Оскаром никогда не вели себя как парочка и даже перерывы проводили вместе через один. Да, друзья могут так часто проводить время вместе, и это всё ещё не значит, что Норрис так сильно скучал, что даже во время перерывов виделся со своим напарником. Не значит же, да?...

Ландо обзвонил всех друзей и подруг, что могли откликнуться на зов своего извечного собутыльника. Ландо собирал клубы и бары, веселился и танцевал, уверенный, что окружение знакомых лиц и людей должно вышвырнуть новый приток мыслей или, в худшем случае, просто заглушить его. Но всё было тщетно. Оскар продолжал существовать в голове постоянно, непрерывно, словно всегда там был, и Ландо только сейчас удостоил его присутствие вниманием. Он кричал слова песен с подругами и ловил себя на мысли, что они с Оскаром никогда не ходили вместе в караоке. Британец был почти уверен, что Пиастри никудышный певец. Забываясь в танце, окружённый кучей разгорячённых, пылающих запахами безумия тел, Ландо закрывал глаза и оказывался на набережной Мельбурна, куда они всего единожды ездили вместе с Оскаром. 

Это было ненормально.

Это одержимо, дико, нездорово и... И Ландо не мог выкинуть Оскара из своей головы.

— Лан? — мягкое прикосновение к шее заставляет вздрогнуть всем телом и раскрыть глаза. Оскар стоит напротив, закрывая от солнечных лучей. Мягкий рассыпчатый свет освещает его фигуру, словно он ангел, посланный самим богом, чтобы вытащить Ландо из пучин ада. Ладонь на загривке омеги ощущается с такой благосклонной лёгкостью, будто это именно то, для чего мир был изначально создан. Большой палец Оскара буквально в миллиметрах от пахучей железы, Ландо чувствует, как шероховатая подушечка пальца скользит по его чувствительной коже вверх-вниз, и неосознанно сжимает ноги чуть сильнее. Он одеревенел, повинуясь инстинкту и смотря на Оскара с широко раскрытыми оленьими глазами.

— Ч-что? — австралиец, кажется, произведённым эффектом остался очень доволен. Его губы тянула улыбка, плечи расправились, распрямилась спина. Он всем своим видом желал казаться больше и сильнее, чтобы спрятать омегу от возможных взглядов. Ландо тяжело сглатывает, когда Оскар наклоняется ниже, выталкивая их обоих на тонкое лезвие, разделяющее райский остров умиротворённой стабильности и бездонную яму неведанного ранее притяжения. Между ними доля мгновения, глаза в глаза, один вздох на двоих, но когда Ландо уже готов был податься вперёд, Оскар отстранился, опустив руку на плечо и сжав несколько раз ткань огнеупорного белья.

— Говорю, спринт вот-вот начнётся. Ты чего завис? — омега несколько раз неуверенно крутит головой по сторонам. Паническое желание не быть замеченным ощущается как что-то очень давно забытое, надёжно спрятанное под мраморными костями рёбер. Пара механиков странно улыбаются, посматривая в их сторону, какая-то журналистка старательно пытается поймать глаза Оскара, видимо, чтобы успеть утащить на короткое интервью перед началом гонки, и, о, мать твою... Всего в нескольких десятках метров от них, неотрывно гипнотизируя фигуру Пиастри глазами, стоит Карлос.

— Да... Да, идём, — Ландо давится своим же голосом, но, так и не поймав глаз испанца трясёт головой. Направляясь в сторону своей стороны гаража он искренне надеется, что кажется более уверенным, чем сам себя чувствует.

— Карлос, да какого чёрта? — раздражение сквозит в голосе ядом, кривятся губы, приоткрывая зубы, и проявляется нервозность движений, когда Ландо порывисто тянет мужчину обратно на себя, пытаясь остановить. Альфа резко оборачивается и осматривает его с головы до ног, словно увидев впервые. Полные недоумения зелёные глаза пылают злостью, сжатая ладонью Карлоса кисть мелко вибрирует от неконтролируемой дрожи. А ещё запах. Сайнс, знающий его от самого базового до самого яркого оттенка, отчётливо понимает каждую ноту — и сейчас кислая, водянистая прелость дыни готова утопить его с головой.

— Он принуждает тебя? — вопрос сорвался более резко, чем планировался. Он не может не беспокоиться. Не может не спросить, потому что знает, как это бывает. Потому что на его памяти подобное с омегами уже случалось, и не убедиться было бы просто глупо! Карлоса раздражает одна лишь мысль о том, что этот самонадеянный индюк посмел принуждать Ландо к физическому контакту или ещё чего похуже...

— Кто? О чём ты, блять, говоришь? — раздражение на лице Ландо сменяется искренним недоумением. «Это должно быть хорошим знаком», — отстранённо отзывается как можно быстрее анализирующее эмоции омеги сознание Сайнса. Внутренний альфа просто воет от желания разобраться во всём, вены вот-вот взорвутся красочным кровавым фейерверком от напряжения. Омега снова дёргает руку и тихо шипит, когда его запястье сжимают сильнее прежнего. О нет, этот разговор не закончится так быстро.

— Пиастри. Я видел, как он лез к тебе. Он принуждает тебя? — Карлос искренне приложил все свои усилия к тому, чтобы в прозвучавших словах не было рычания. Он видит, как Норрис морщит нос, вероятно, блокирующие запах пластыри не совсем справляются со своей задачей. Но что удивляет сильнее — реакция Ландо.

— Что? Оскар? — удивление охватило Ландо лёгкой судорогой. Перестала саднить от боли рука, испарилось раздражение, оставив после себя лишь странную пустоту. Оскар? Принуждать его? Британец выдыхает через нос и меняет положение, смотря на бывшего напарника нахмуренным взглядом. — Карлос, ты не серьёзно... — Ландо бы правда хотелось надеяться, что у Карлоса просто гон был или есть, или просто поехала крыша на почве неудач в команде, или, может, проблемы в личной жизни, или что, блять, угодно, но не самое очевидное. Потому что если со стороны взаимодействия между Оскаром и Ландо действительно выглядят так, будто они состоявшиеся или не состоявшиеся любовники, то миру обязательно нужно прямо сегодня умереть. Норрис слишком хорошо помнит простую истину своей матери: «Если окружающие начинают говорить о том, чего нет, значит, скоро это должно случиться, закон подлости». — Нет, он не принуждает меня, — Ландо не соврал и, судя по всему, успокоил Карлоса, потому что пальцы на запястье разжались и цитрусово-древесный запах перестал быть настолько удушающим.

— Точно? — Сайнс ещё несколько мгновений сжимает руку Ландо, всматриваясь в зеленоватую радужку глаз. Британец в ответ только обиженно дует губы и наконец выдёргивает своё запястье, тут же прижимая руку к груди и оскорблённо растирая покрасневшую кожу. О, он определённо пожалуется на это Оскару позже. Не обязательно Оскару... Оскар не единственный альфа, с которым Ландо общается, в конце концов! Нет, всё же Оскару... Без причины.

— Он не делает ничего, что мне бы не нравилось, понятно? — Ландо бросает слова без единой мысли о подтексте. Во-первых, потому что он не врёт. Во-вторых, потому что пошёл бы Карлос со своими странными всплесками эмоций. Сайнс щурится, внимательно анализируя реакцию. Ему явно не нравится, что Ландо злится в ответ, но он также понимает, что это, по сути, типичная реакция Норриса на попытку защитить его от возможных проблем.

— Вот оно как, — что ж, по крайней мере, совесть Карлоса должна быть более-менее чиста. Он всё равно позже обязательно извинится перед Ландо и попытается поговорить снова, но сейчас это был просто необходимый, хоть и, честно говоря, необдуманный порыв внутреннего альфы защитить близко знакомого омегу.

— Да, именно так. А теперь отойди и дай пройти, — Ландо всё ещё растирает пальцами болезненный след чужого прикосновения и злобно сверлит Сайнса глазами, когда тот в последний раз, тяжело выдохнув, касается плеча. Британец смотрит на руку несколько секунд, но всё же сбрасывает её, моментально выскользнув из эпицентра чужого захвата.

— Конечно, — уже вслед уходящему тихо выдохнул Карлос. Ему бы стоило развернуться и уйти, пройтись до боксов Ferrari и поговорить с Шарлем о подобной реакции, но все мысли словно снесло волной урагана, стоило заметить, куда именно направился Ландо.

Ослеплённый солнцем пит-лейн был заполнен людьми в цветастых футболках и журналистами с семенящими по пятам фотографами, но он выделялся ярко. Молния, прорвавшая умиротворённый покой в разгар солнечного дня. Острый металл тёмного взгляда воткнулся в живот, распоров что-то похожее на гордость. Оскар стоял чуть поодаль, то теряясь в потоке людей, то снова выныривая меж редеющей толпы. Ландо уже был рядом, стоял прямо перед ним, показывая на руку и активно жестикулируя. Тёмный взгляд Пиастри смягчался, когда падал вниз, на лицо жалующегося прямо перед ним омеги. Карлос внимательно следил за каждым движением, за сменой эмоций. Как ладонь Оскара коснулась предплечья, мягко, не сжимая. Как спустилась ниже, с особенным трепетом поглаживая красную кожу запястья. Объятия вышли порывистыми, но Карлос уверен, что инициатива была не со стороны альфы. Это ведь тоже хороший знак? Шарль не говорил, что проявлял интерес к тому, кто его не интересовал. Сайнс отвернулся, всё же решившись дойти до боксов Скудерии, но буквально физически чувствовал, как спину прожигал чужой взгляд. Ничего хорошего в нём не было.

Гонка пронеслась перед глазами Ландо в считанные мгновения.

Болид нёсся по трассе с рокочущим механическим воем. До дрожи и эйфории знакомый звук, накрывающий мозг плотным адреналиновым одеялом. Дальше только бешенное биение сердца, только дорога и зеркала. Только вызубренные правила и связь с роботизированным голосом инженера. Ландо выжимал из себя и машины всё без остатка, входил в повороты так филигранно, словно был для них изначально рождён, не совершал ошибок, не нарушал границ круга. Несколько раз скосив глаза к правому зеркалу, омега почувствовал, как губы тянет бесконтрольной глупой улыбкой. В животе мягким клубочком свернулось странное чувство восторга. Он знал, что Оскар догонял его, но видеть морду рыжего болида в зеркале заднего вида было ни с чем не сравнимым чувством. Мысленное ликование разгорячило кровь, разогнало пульс, дорога стала яснее, повороты делились на двоих, тёмная туша машины изредка мелькала перед самым носом болида Ландо, но каждый раз пропускала, словно Оскару самому не хотелось заканчивать их маленькую интимную игру. 

Норрис кусал губы, думая, что это шокирующее чувство детского удовольствия стремительно сводило его с ума. Как давно они не были на подиуме вместе. Мысль колола, пульсировала, разрасталась, заслоняя собой фоновый шум трассы. Как бы ощущался запах сладкого шампанского, смешанный с металлическим привкусом морской свежести? Вязал бы на языке холодной сталью или обжигал приторной свежестью? Быть может, опьянённый победой Оскар позволит Ландо затащить себя в клуб после? А что? Это было бы восхитительной наградой за старания! Они могли бы провести время вместе, как в те редкие монакские вечера. Изобилие алкоголя, хорошая музыка, шумный клуб, разморённые разговоры, объятия, может даже... Боже, Ландо, заткнись.

Трасса осталась за спиной, но гул моторов всё ещё рычал в ушах, пульсируя где-то глубоко в черепе на пару с оглушительным сердцебиением. Ландо вылез из машины, чувствуя, как ноги дрожат от переизбытка адреналина, как пульсируют пальцы, всё ещё жаждая впиться в руль. Влажный воздух паддока ударил в лицо, стоило снять шлем и балаклаву. Смешиваясь с запахом жжёной резины и топлива, отозвался глухой отголосок человеческих запахов, и омега на мгновение прикрыл глаза, позволяя этому ощущению закрепиться. Победа. Он снова победил. Как в прошлом году, когда всё ощущалось в миллионы раз сильнее и интенсивнее. Но стоило ему открыть глаза и обернуться, как он тут же встретился взглядом с Оскаром. Альфа уже был рядом, в считанные секунды, словно телепортировался, сократив расстояние между ними до нескольких сантиметров. Ландо услышал собственный счастливый и непростительно громкий смех быстрее, чем осознал, что Оскар, широко улыбаясь, приподнял его над землёй и закружил вокруг себя. Мир завертелся, смешиваясь в одно сплошное пятно, пока Ландо отсчитывал истеричные удары своего сердца.

Он хохотал, когда Оскар опустил его на землю, и они обменялись взглядами, полными того самого электрического напряжения, что появлялось только между ними. А затем, как маленькие дети, гнавшиеся наперегонки, кинулись к скоплению рыжего оттенка механиков и инженеров. Хлопали по плечам, и крикливые поздравления посыпались незамедлительно. Ландо тонул в этом потоке внимания, но краем глаза всё равно ловил Оскара. Видел, как тот наблюдает за ним, как его тёмные глаза светятся гордостью и уголки губ приподнимаются в знакомой сдержанной улыбке. Когда их пальцы на мгновение встретились, короткое, едва ощутимое, почти случайное касание, Ландо вздрогнул от пробежавших по коже мурашек. А в следующее мгновение они уже шли к весам, но омега всё ещё ощущал это прикосновение на кончиках пальцев.

В комнате чемпионов было тихо. Только голос комментаторов шумел едва разборчивым бубнежом динамиков, разбирающим повторы гонки. Ландо уставился на экран, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Он не знал, почему оно билось так сильно. Победа не была чем-то новым, не была чем-то, чего он не испытывал сотни раз до этого момента. Но отчего-то именно сейчас, в компании Оскара и Джорджа, в этой тесной комнате, где пахло потом, горькой сталью, сладкой дыней и горчащим на кончике языка тёмным шоколадом, он чувствовал себя иначе. Острее. На экране замелькали первые круги. Ландо смотрел на них рассеянно, пока взгляд не зацепился за знакомый болид с номером 81. Оскар. Отставший прямо на старте с большим отрывом, но упорно державшийся среди машин среднего звена. Странно. Омега нахмурился, вглядываясь в происходящее. Оскар был быстрее, проворнее, Ландо знал слишком хорошо. Он с лёгкостью должен был обойти этих пилотов в первые же секунды. Но что-то было не так.

Заминка стала понятной в тот момент, когда Оскар вошёл в поворот слишком широко, болид истерично вильнул, подняв сноп сизого дыма, а через мгновение в гравийную ловушку вылетел синий болид Williams. Отлетели части, машина с двумя пятёрками откатилась и застыла, а Оскар, лишённый части переднего крыла, рванул вперёд, оставляя остальных задыхаться в пыли и грязном воздухе. Джордж рядом с ним охнул, посматривая на Оскара с лёгким удивлением.

— Он пытался вытеснить тебя? — голос Рассела разил ярким вопросом. Судя по скептично приподнятой брови, он предполагал, что аварии можно было избежать и не выбивать Сайнса, но при этом не выдавал осуждения. Только искреннее любопытство, скрытое под маской непонимания.

— Не знаю, что он там пытался, но рад, что он в этом прогорел, — Оскар прозвучал неожиданно ровно, в голосе лишь на мгновение скользнул тот странный, новый тембр, которого Ландо никогда раньше не слышал. Холодный и жёсткий.

Ландо встретился с ним взглядом на долю секунды, опасаясь, что камеры в комнате слишком чётко запечатлят волнение, мелькнувшее в отражении радужки. Альфа осторожно коснулся его бедра большим и указательным пальцами, едва касаясь ткани на боку, и на его губах мелькнула мягкая улыбка, кроткая, интимная, предназначенная для одного лишь Ландо. Подбадривающая и успокаивающая, говорящая без слов: «Всё в порядке. Не обращай внимания». Ландо сглотнул, чувствуя, как внутри разрастается странное тепло. Он прекрасно осознавал, что этот «гоночный инцидент» после выходки Карлоса выглядел очень даже специальным. И от этого осознания на душе становилось как-то слишком... Хорошо?

Подиум ослеплял светом и шумом. Толпа внизу ревела, взрываясь аплодисментами, воздух пропитался дурманом шампанского и эйфорией победителя. Ландо стоял на верхней ступеньке, улыбаясь и махая трибунам, цеплялся за лица и даже выхватывал плакаты с поздравлениями, показывая большой палец в знак признательности. А внутри всё дрожало от ощущения чужого взгляда. Липкого, настойчивого, совершенно неприкрытого. Губ коснулась кроткая усмешка, которую легко получалось спрятать за восторгом от своей победы. Он старался не смотреть в сторону Оскара. Правда старался. Но чувствовал этот взгляд кожей буквально каждую секунду, горячий, настойчивый, физически осязаемый. Оскар смотрел на него почти не отрываясь, и Ландо чувствовал, как горят уши и чешется шея, как немеют пальцы от напряжения и мурашки бегут по позвоночнику. Облегчение, приносимое ласковыми мазками прохладного ветра, касающегося разгорячённой кожи, не давало ровным счётом никакой передышки. Он мог поклясться, что чувствует счастье Оскара на вкус — сладкое, пьянящее, как то самое шампанское, что они вот-вот должны были открыть.

Когда шампанское брызнуло в лицо, Ландо заливисто расхохотался, захлёбываясь от эйфорического восторга. Голоса ликующей толпы стали громче, музыка из динамиков противно затрещала, а очередной фонтан брызг вонзился в спину, вымочив комбинезон до нитки. И где-то в эпицентре этого безумия в тело вонзились крепкие руки, отчаянно сильно утянувшие Ландо с линии потока. Мир сузился до этого единственного прикосновения. До тепла тела, смеха, вырывающегося из груди, до того, каким влажным ощущалось тело, прижимающее его к себе. Ландо жмурился, мечтая, чтобы это крошечное мгновение продлилось подольше. Чтобы Оскар держал его ещё немного, прижал посильнее, задушил собой, позволил ему... Они оба вздрагивают, когда Джордж обливает их с головы до ног, и заливают его в ответ, хохоча до боли в животе. Норрис старался до конца не встречаться с Оскаром взглядом.

Уже оказавшись в гараже, Ландо выдыхает, расслабляясь. Ощущение безопасности охватило так быстро и просто, будто он оказался за закрытыми дверьми самого неприступного бастиона, а не в глубине собственного гаража. Оскар рядом трясёт волосами, не скрывая ребяческой улыбки, когда капли сладкого алкоголя попадают Ландо на руки и костюм. Пиастри всё ещё промокший и очень ощутимо довольный. Омега разворачивается слишком резко, надеясь сказать самую глупую и ненормальную вещь, что сможет попасть на язык из опьянённого сознания, но замирает с приоткрытыми губами, встретившись глазами с Оскаром. Воздух выбило с оглушительной скоростью, мышцы сковало ледяной коркой предвкушения, ужасающе громко и непростительно быстро заколотило в грудную клетку сердце. Ландо очень боится, что альфа сможет его услышать.

Они стоят слишком близко. Непростительно. Обмен взглядами слишком долгий, интимный и личный. Таких не бывает между напарниками. Не бывает между соперниками. Даже между людьми, что могли бы возненавидеть друг друга в порыве ужасающе жестокой борьбы за титул. Но они смотрят. Смотрят, и, кажется, изменить свои взгляды уже не смогут. Механики и инженеры разошлись десятком минут ранее, боксы погружены в блаженную, одинокую тишину. Ландо делает лёгкий, совсем незаметный вздох и кусает губы. В запахе Оскара пробивается что-то странное, терпкое и густое. Ландо вспоминает, что чувствовал этот оттенок всего пару раз в жизни, похожий на горький пепел, растворяющийся в солёной воде. Он приоткрывает губы, чтобы наконец что-то сказать, когда Оскар подаётся вперёд и прижимается к ним своими. Быстро и кротко, задержавшись всего на несколько секунд.

Разрыв такой же резкий, как и начало. Ландо не двигается. Смотрит в тёмные глаза растерянного, явно удивлённого своим порывом Оскара и даёт себе лишь крохотную, жалкую и ничтожную секунду на размышление. А после таким же рывком подаётся вперёд. Прикосновение такое же мимолётное, мягкое, быстрое. Но он чувствует, как Оскар ответил, сделав шаг вперёд. Они отрываются снова, смотря друг на друга как звери, загнавшие друг друга в тупик. Мыслей слишком много, глаза слишком плывут, запахи слишком смешались, желания слишком опрометчивы. Так много «слишком», что закоротившее сознание просто бросает попытки построения логических цепочек. Мир сужается до общего дыхания и оглушительного шёпота, сорвавшегося с губ Ландо:

— Оскар

Они подаются навстречу одновременно, Ландо ловко подстраивается под движение рук Пиастри, оказываясь усаженным на узкую столешницу за спиной. Пальцы запутались в мокрых, липких волосах, глаза закатились под веки, утонув в неожиданно приятной тьме. Привкус стали и шампанского на губах Оскара головокружительно прекрасен. До сумасшествия, до зависимости. Оскар сжимает бёдра Ландо, впиваясь в его губы как одержимый. Кусает, сминает, проталкивается языком между, поворачивая голову и подстраиваясь под более удобные углы. Он жаждет выучить новые просторы с жаждой, присущей только искренне изголодавшемуся хищнику. Воздуха не осталось, лёгкие горят, но Ландо не отпускает, зарывается пальцами глубже в волосы на затылке, сжимая так крепко, что Оскар злобно рычит в губы, а Норрис истерично дёргается, пытаясь свести колени вместе, но натыкаясь на преграду. Омега, наконец позволяя оторваться, роняет несколько всхлипывающих стонов. Оскар ведёт влажную линию смешавшейся слюны по подбородку и шее Ландо, стремительно спускаясь ниже, к пахучей железе.

Всё стало таким далёким и пустым. Совершенно не важным, до смешного крошечным по сравнению с горячими губами, скатывающимися по напряжённым мышцам смуглой кожи. Оскар прикусывает вены, оставляет болезненные следы под чувствительной, пульсирующей от выделяемых ферамонов жилкой. Ландо трясёт так безбожно сильно, что он жмётся ещё ближе, елозя промежностью по крепким бёдрам обхваченного ногами альфы. Язык заплёлся, дыхание импульсивно, глаза не разбирают цвета и вида, подёрнутые пеленой наслаждения на границе тьмы век и вечернего приглушённого света внутри гаража. Пиастри что-то неразборчиво хрипит в ямочку ключиц, цепляет сильными пальцами липучку комбенезона на шее. Ещё немного, и молния соскользнёт вниз, ещё пара сантиметров, и Ландо думает, что грани окончательно рухнут...

— Парни? Вы вернулись?

Ландо оттолкнул Оскара с силой, совершенно не свойственной человеку, только что захлёбывавшемуся от стонов. Отскочил от столешницы и резко прикрылся костюмом, одним лишь чудом оставшимся на плечах. Сердце колотилось где-то у самого горла, кровь шумела в ушах, и он чувствовал, как лицо заливает жгучий румянец. Оскар, в отличие от него, не растерялся. Быстрым, уверенным движением дёрнул Ландо из бокса, направляя в сторону выхода, и остался внутри один — разбираться с механиком, который уже успел подать голос снова, понимая, что оказался не один.

Ландо бежал. Он не знал, куда именно, но ноги несли его через соседние боксы, мимо синих стен и пары удивлённых сотрудников. Мимо журналистов, приглашённых гостей и фотографов, о чём-то кричащих вслед. Остановился, только нырнув в тёмный коридор моторхоума «Макларен» и прислонившись к холодной металлической стене. Дыхание вырывалось из груди прерывисто, сердце бешено колотилось о рёбра. Наваждение, накрывшее его в гараже, казалось чем-то нереальным. Но губы всё ещё горели от поцелуев, кожа помнила прикосновения рук Оскара, и внизу живота всё ещё пульсировало то самое желание, которое он так долго отрицал.