five attempts vs one action

Ландо всегда предпочитал закрытый паддок. Здесь царила особая атмосфера: тихие шепоты, равнодушные взгляды и легкие улыбки персонала. Спокойный шум сборов, тележки и коробки создавали умиротворяющую обстановку. В отличие от столпотворений, которые обычно заполняли паддок перед гонками, в эти моменты казалось, что вокруг никого нет. Начищенные, сверкающие на солнце моторхоумы и гаражи выглядели как отголоски прошлого, яркие пятна в тускнеющем мире. Свидетелями присутствия двух задержавшихся пилотов были лишь механики и инженеры, собравшиеся небольшими группами у гаражей. Ландо узнал несколько знакомых лиц, но в основном различал только цвета фирменных футболок. 

Вот пара механиков Ferrari, приветливо махающих Шарлю издалека. Сотрудники Red Bull, тёмными пятнами прячущиеся в тенях, но так же радушно поприветствовавшие проскользнувших мимо Норриса и Леклера. Несколько чёрных футболок Audi и Cadillac, пара ярко-оранжевых пятен, кивающие головы сотрудников, чьи лица Ландо помнил с трудом, вероятно офисные трудоголики, выбравшиеся под вечер из моторхоума. Никого примечательного, а что важнее — никого лишнего. Не было цепких глаз журналистов, фотографов и блогеров, норовящих пихнуть камеру или микрофон в лицо и рот. В какой-то момент Леклер оторвался от экрана телефона, куда печатал сообщения последние пару минут и, встретившись взглядом, ободряюще потрепал по плечу. Ландо стало искренне интересно спросить:

— Шарль, мне показалось, или ты слишком хорошо знал, как мне помочь? — с одной стороны вопрос казался глупым, потому что ответ оставался очевидным, лежал на поверхности. С чего бы омеге не знать, как помочь другому омеге, верно? Но суть крылась скорее в ситуации, в правильности подхода и уделяемом внимании. Леклеру ничего не мешало просто отдать таблетку и уйти, забыв об этой ситуации уже через пару десятков минут. Но он не ушёл.

О том, что именно Шарль мог помочь, Ландо знал из постоянных разговоров с другими омегами-пилотами. Кому-то требовался совет в подборе проверенного врача, кому-то в выборе витаминного комплекса, кому-то и вовсе в мелочи жизни, и обратиться к нему было самым верным решением. И если Норрис знал это от близкого общения с Ферстаппеном и самим Леклером, то другие, вероятно, реагировали на поступки более старших омег? Впрочем, был и более простой вариант — у Шарля несколько лет назад, почти одновременно с Джорджем, появился ребёнок. Если у молодых пилотов-омег ещё оставались сомнения, к омегам-родителям всегда относились иначе. Запах, личное отношение, они предрасполагали к себе, напоминали райский уголок спокойствия, в котором было не страшно спрятаться. В любом случае Ландо рад, что молодые омеги-пилоты не боялись обратиться за советом и не чурались просить помощи. Раньше атмосфера в формулах была слегка... Иной.

— О... — Шарль вопросу явно удивился. Он приподнял брови и сбавил шаг, отведя глаза в сторону на несколько секунд. Леклер, как истинный омега, всегда пах странной, почти природной чистотой, цитрусовой свежестью, свободой вольного ветра, озоном, с самых недостижимых вершин гор. А под конец, словно сама природа хотела сказать, что вся эту красота недоступна, раскрывался древесным, горчащим послевкусием — запахом Макса. Сочетание, которое Норрис, будучи близким другом Ферстаппена, знал достаточно хорошо и давно, чтобы заметить: несмотря на отсутствие видимых изменений эмоций, привычная свежесть стала слишком вязать и колоть лёгкие вспышками — очевидно, монегаску не совсем нравился вопрос, — Я просто... Знаю, как ты себя чувствовал, — ободряющая улыбка, тянущая впалые щёки до мягких ямочек, лишь сильнее убедила Ландо в своей правоте — Леклер уже был в подобной ситуации.

— Раньше в паддоке было меньше открытых омег, — осторожно, прощупывая почву, буркнул Норрис, когда они прошли ещё несколько метров. Парковка приближалась, послышался оживлённый вой толпы, и Шарль окончательно замедлился, смерив что-то прямо на горизонте хмурым взглядом. Ландо не мог сказать точно, было ли это связано с количеством людей, ожидающих отъезда оставшихся пилотов, или чем-то личным, но позволил себе подумать, что раньше к омегам в паддоке относились... Заметно иначе. Странная догадка неприятно кольнула меж рёбрами.

— Да... Да, — Ландо чувствовал, что Шарль не был против разговора, но также видел, что слова и воспоминания о том времени давались монегаску с ощутимыми трудностями. Леклер смерил опущенные плечи британца взглядом и улыбнулся снова, на этот раз менее натянуто и более дружелюбно, — Мы пришли в более спокойное время, и нам определённо стоит быть за это благодарными. Но ты прав, пара неприятностей... Случалось, — заминка, слегка, едва заметно прорвавшийся акцент, сильно похожий на ломоту голоса. Ландо поджал губы, решив, что развивать эту тему больше не будет.

— Я надеюсь, ты тоже не был одинок, — «тоже» должно было означать присутствие Шарля, его помощь и поддержку в сложившейся ситуации, но мысли почему-то охотно втянули в это Оскара. Он ведь тоже помог. Оказался рядом, оставался сдержанным и терпеливым, реагировал со старательной осторожностью, это же... Считалось, да? Ландо болезненно прикусил внутреннюю сторону щеки.

— У меня был Макс, — Норрис поднял глаза, потому что по голосу сразу понял: Шарль улыбался. Ландо знал, что их история долгая, очень, очень долгая. Знал, что у них всё намного более запутанное, чем у него самого когда либо было, но каждый раз видеть и слышать, как Макса, по скромному мнению Ландо, искренне заслуживающего всего своего счастья, любят, было чем-то особенно приятным.

Ферстаппен, словно обладая природным чутьём на своё упоминание, появился через несколько минут, вынырнув из-за гаражей вместе с Джанпьеро. Впереди них, проворными стрелами, с озорным, звонким смехом промчались два мальчишки. Один пониже, с кудрявыми волосами, бледный, худенький, в сине-белом гоночном костюме. Второй заметно выше, чуть менее кудрявый, с более золотой, словно от равномерного загара кожей, в красном костюме с символикой Ferrari. Дети неслись вперёд, что-то выкрикивая друг другу и бесконечно хохоча. Шарль обернулся в их сторону, и его губы растянула совершенно искренняя, мягкая улыбка. Брови изогнулись, сделав взгляд более нежным, а на щеках мелькнули ямочки. Второй мальчишка, заметив его издалека, тут же что-то выкрикнул, подпрыгнув над дорогой и кинулся навстречу. Леклер охотно подхватил ребёнка на руки, охнув от веса и тут же поправив выбившиеся пряди его каштановых волос.

French - Привет, папа!

— Bonjour, papa! — обхватив шею Шарля ручками, с очаровательной улыбкой пролепетал мальчик. Это — Оливер, который, узнав и своего дядю, тут же помахал ему ручкой, — Bonjour, дядя Ландо! — очень довольный своим упоминанием дядя помахал в ответ, чувствуя, как щёки тянет от невольной улыбки.

Italian - Это несправедливо, Олли! У тебя ноги длиннее моих!

— Non è giusto per me, Ollie! Hai le gambe più lunghe delle mie! — наконец подбежав к ним, первый мальчишка согнулся пополам, уперевшись руками в колени и с ощутимой тяжестью пытаясь отдышаться. Следом за ним, видимо успешно окончивший свой диалог с инженером, подошёл Макс, потрепав тяжело пыхтящего ребёнка по голове.

— Не переусердствуй, Кими, Джордж мне потом плешь проест, — мальчишка хихикнул, Оливер тут же попросился вниз и, как только Шарль опустил его на асфальт, подошёл к другу ближе, гордо взгрузив руку ему на плечо с какой-то странной, свойственной только альфам манере. Ландо усмехнулся, думая, что это поведение явно плоды характера его отца. Кими обиженно фыркнул, отвернувшись, но сбрасывать чужую ладонь не стал.

Макс подошёл ближе к Шарлю, своевольно оплетя его талию рукой и оставив на губах омеги несколько мягких, медленных поцелуев. Но вместо того, чтобы отстраниться, спустился ниже, обтеревшись носом о пахучую железу на шее. Леклер не выдал никакой эмоции, словно это было что-то само собой разумеющееся, и сразу же переключился на детей, что-то увлечённо рассказывающих на двух языках одновременно. Макс, впрочем, словно это действие было понятно для всех, кроме, разве что, Ландо, подключился к диалогу, поправляя произношение и делая замечания в свойственной ему манере. Время закапало быстрее, шум толпы за закрытыми воротами стал тише. Кажется, они будут уходить самыми последними, потому что улица перед моторхоумами опустела ещё сильнее, потеряв даже цветастые футболки запоздалых механиков. Пока Кими и Оливер непрерывно, в совершенно детской манере говорили о занятиях на картинге и сегодняшнем дне, Шарль вопросительно приподнял брови на задержавшийся взгляд Ландо.

— Это помогает? — наконец указав на шею, поинтересовался Ландо. Он давно уже не маленький мальчик и догадывается, для чего было это действие, но интерес, как это часто бывает, берёт верх, и время хотелось сократить как можно сильнее, его мышцы вот вот начнут сыпаться песком от перенапряжения. Шарль хихикает, а Макс усмехается, хоть голос и остаётся безэмоционально-шипилявым.

— Да, как минимум тебя я не чувствую, — Ландо борется с желанием закатить глаза на его слова и складывает руки на груди. Ферстаппен замечает реакцию и в голос смеётся, щуря глаза и обнажая ровные зубы. Монегаск махнул на него рукой, как бы говоря: «не обращай внимания», и решил объяснить нормально. Ландо уже предчувствовал, что лекция неизбежна.

— Обмен запахами — это важно, Ландо. Это не просто галочка в контракте или пометка вроде: «обязательно надевайте трусы или хотя бы не совмещайте с прозрачными штанами», — Ферстаппен как можно более тихо смеётся, закрывая рот ладонью, Ландо несколько раз тоже сдержанно дёргается, стараясь не прерывать, — FIA решили, что обмен запахами — такая же важная часть, как фансервис, квирбейтинг и налаживание отношений с напарниками. За запахом альфы твой запах может потеряться, в природе это создано для защиты омег и потомства от потенциальной угрозы. Об этом редко говорят, но руководство просит омег быть в сопровождении альф, или хотя бы бет, не потому, что мы себе не предоставлены, а потому что так безопаснее, — Ландо с усмешкой вспоминает о том, как часто слышал в прессе и читал в интернете, что из Шарля вышел бы прекрасный лектор или даже оратор. Эта его черта редко проявляется в повседневности, ещё реже — на гоночных уикэндах, но стоит поднять интересующую его тему в будничном разговоре вроде этого — лекция считается обязательной справкой для ответа на поставленный вопрос.

— Подожди, в контрактах правда есть прописанные пункты о запахе? — Ландо спросил через пару минут тишины, потому что мысль, поразившая голову в одно мгновение, едва ли не вызвала у него короткое замыкание. Естественно, он читал контракт, проходил через весь бюрократический ад и вместе с родителями и адвокатом не единожды обсуждал каждый пункт. Но контракты омег, помимо самого банального, имеют изобилие подпунктов из разряда «а что, если?». Ну конечно, слова Зака и Андреа о «сближении». Они что, правда говорили об этом в контексте «делай, у тебя нет выбора»?

— Ну... Не то чтобы прямым текстом, к тому же контракты у всех нас разные, но, насколько я знаю, это попадает под пункт о добровольной программе помощи сотрудникам. Если у тебя не было партнёра, ты, по сути, оставался для них открытой мишенью, ко всему прочему ещё и будучи первым пилотом. Так что я бы не удивился, если бы тебе предлагали обмен запахами с напарником, это фактор твоей безопасности. Если я не ошибаюсь, то этой системе работают Audi и Mercedes, — Ландо сглатывает, старательно раскладывая информацию в своей голове. Предложение Зака звучало в его голове раскатами пещерного эха: «Он молодой новичок, просто помоги ему освоиться. Сходите на гольф, сыграйте в паддл, покажи ему парочку клубов. Вам не один гон придётся провести вместе. Это должно пойти на пользу всем нам». Норрис нахмурил брови, пробуя окончание фразы на вкус. Это должно пойти на пользу всем нам. Тогда он подумал самое очевидное: меньше ссор между пилотами, спокойнее команде и руководству. Но теперь, в контексте озвученных Шарлем предположений... Не было ли это хитрой попыткой Брауна подсунуть Ландо свободного альфу? Твою мать, да не может быть.

— То есть... Чисто в теории... Если бы мне нужно было... Спрятаться... И я бы попросил Оскара оставить на мне свой запах... Это бы... Не попало, ну знаешь, под штрафные санкции? — судя по задумчивости Шарля, он не воспринял вопрос так же двусмысленно, как он прозвучал в голове Ландо. Ему нужно было знать, чтобы просто убедиться, понятно? Вовсе не для того, чтобы действительно просить Оскара. Это же просто бред. Смешно. 

— Ммм... В течку это работает сложнее, Ландо, но, думаю, да, не попало бы, — что ж... Это определённо многое... Поменяло. Если бы британец мог прокусить себе щёку, он бы уже определённо давился кровью и был на полпути в больницу. Пальцы нервно прошлись по рукавам толстовки, так не вовремя напомнив, что Ландо по сути уже в его запахе. Вот же...

— Какие у тебя интересные мысли о своём напарнике, Норрис, — Макс Ферстаппен не был бы Максом Ферстаппеном, если бы не издевался над своими друзьями. Ландо мысленно мечтает задушить его, но всё равно несдержанно посмеивается. Этот самоуверенный чёрт точно знает, в чём он хорош.

— Завались, Ферстаппен, — сложив руки на груди и отвернувшись в сторону моторхоума McLaren, бурчит себе под нос омега. Оскар, словно услышав этот немой зов, соскочил со ступеней, сжимая в руке лямки тёмного рюкзака и поправляя на плече крупную спортивную сумку.

Дорога тянется растёртым пятном масленых красок, отпечатавшись в сонном сознании лишь звуками и вспышками цвета. Парковка трассы давно осталась за спиной, голос Шарля, что-то монотонно рассказывавший Оскару, почти начисто стёрся из памяти. Кажется, что-то про лекарства? Ландо поднимает ватную ладонь, разглаживая глаза. Колючие боли разливаются внутри тела сотнями маленьких взрывов, пульсируя и неохотно, с садистской медлительностью утихая. До отеля оставалось не так долго, но Пиастри чётко дал понять, что сокращать дорогу они не будут — слишком большое столпотворение встретило вышедших с закрытой территории паддока водителей, слишком много любопытных глаз норовило залезть им в рот при попытке охраны протолкнуться к автомобилям. Шансы того, что законы о преследовании остановят вообще всех, были настолько мизерными, что пришлось перестраховываться. Мимо проскользнула очередная вспышка неоновой вывески, и Норрис наконец отвернулся от окна, подперев голову рукой.

Оскар выглядел спокойным. Умиротворённым в своей расслабленной позе, с раскинутыми в стороны коленями и свободно корректирующей руль ладонью. Лицо привычно восковое, лишь едва заметно съехались на переносице брови. Взгляд тёмных глаз обращён прямо, зрачок перемещается с ленивой медлительностью, словно глаза отдыхают от симулятора, где приходилось реагировать на безумных скоростях в считанные милисекунды. Ландо редко рассматривал его так близко. Хорошо, возможно, чаще, чем ему бы следовало, но не так часто, как хотелось. Каждый раз, стоило засмотреться на бледную кожу челюсти, дыхание замедлялось. Каждый раз, когда зелёная радужка умирала под давлением расширяющегося зрачка, британец собирал созвездия по крапинкам родинок, усыпавших лицо альфы. Усмехнись, улыбнись, приподними уголки губ, умоляло падкое на нахальный прищур сознание.

И Ландо никогда не объяснит достоверно, что происходило в его душе, стоило судьбе отреагировать на его мольбы. Лёгкая, едва заметная усмешка тонких губ парализовала осторожность. С этого рокового момента для омеги не существовало ограничений по времени, запретов, совести, нравов, чужих мнений. Был лишь этот изгиб — субтильный, с трудом различимый, в сочетании с прикрытыми веками и тьмой глаз убийственно роскошный. Так улыбаются убийцы, удовлетворённые чужой глупостью. Злодеи, узнавшие, что их план удался. Ландо искренне считает, что в такие моменты его желание убить себя становится пустым звуком на фоне желания сорваться с места и рассмотреть этот момент в самых крошечных, мельчайших подробностях. 

— Ландо? — несколько раз моргнув, омега обнаруживает себя пойманным с поличным и думает, что, вероятно, спросить у себя: «Какого хуя?» ему хочется больше, чем что бы то ни было. Тёмные глаза косятся на него, отрываясь от дороги. Ландо находит возможность посмотреть на дорогу удобным вариантом побега, но к своему горю обнаруживает, что они стоят на долгом, только что начавшим отчёт светофоре.

— Что? — очень хочется тут же съязвить на собственный вопрос, но приходится лишь ускоренно думать. Что, говоря откровенно, получается ужасно, потому что к усталости и желанию спать прибавилась ещё и странная, совершенно полностью противоположная действию блокаторов чувствительность. Оскар, вероятно, под подавителями, как и многие альфы, приходящие в паддок, но Ландо готов поклясться, что чувствует его запах. От одежды? От салона машины? Из-за вещей на заднем сидении? Боже, Норрис, о чём ты думаешь?

— Тебе всё ещё плохо? — Ландо даже на крошечное мгновение стало стыдно. Плохо? Нет, но он бы хотел, чтобы весь мозговой штурм последних недель правда можно было списать на течку. На плохое самочувствие. На глупые омежьи инстинкты, просящие быть рядом с тем, кто защитит и утешит. Правда, ему бы очень хотелось верить, что всё это временно и скоро пройдёт. Но разогнанная препаратами дымка, окутывающая сознание, остро подсказывала: это не так. Причина никогда не была в течке, алкоголе, адреналине, инстинктах и простом «почему бы и нет?».

— Нет, — ну, по крайней мере, это честно, да? Ландо старательно не смотрит в сторону Оскара и чувствует, как машина снова пришла в движение. Картинка за окном сменилась погружающимся в ночь городом, но всё ещё растиралась, теперь уже не от скорости, а от накатывающей сонливости, — Просто устал, — приврал ли Ландо? Да. Есть ли в его словах правда? Да. Пожалуй, сморённому сонливостью голосу совести этого хватило, чтобы наконец замолкнуть и позволить расслабиться. Оскар несколько раз взглянул на копошащегося по сиденью британца, но так ничего и не ответил, — Разбуди, как приедем, — едва разлепляя онемевшие губы, прошептал омега, зарывшись носом в тёплый воротник. Ландо нравился запах. Словно горькая, холодная сталь, омытая солёным бризом океана. Запах Оскара. Может, поэтому он был особенно приятен?

— А если не проснёшься? — Ландо уверен, что слышит улыбку, и несдержанно улыбается в ответ, складывая руки на груди. Что-то тёплое, мягкое, как нуга в любимом мамином печенье, растеклось под рёбрами, распаляя сонливость. Тихий вой мотора и забивающий лёгкие океанский штиль утягивали его дальше от знакомого голоса.

— Тогда неси на руках, — Оскар промолчал, вслушиваясь, как быстро выровнялось и углубилось дыхание. Тяжёлый, словно облегчённый выдох прокатился по салону в полной тишине. Дальше дорога была лишь о том, чтобы думать о чём угодно, кроме Ландо. Австралийцу хотелось хотя бы попытаться это сделать.

Не вышло.

Пиастри неосознанно выстукивал ритм мелодии, что слушал несколько дней назад Ландо в соседнем номере. Слишком громко, чтобы не обращать на это внимания, но слишком тихо, чтобы на него можно было всерьёз злиться. Прокручивал в голове виртуальную сетку кругов, которые они наработали на симуляторе. Перебирал мысленный распорядок питания, высчитывая, чем им аукнулся сегодняшний поход в кафе. Ландо всегда любил сладости, винить его было невозможно, но тренер очевидно открутил бы Оскару голову, если бы узнал, что он является одним из тех, кто регулярно спонсирует эту вредную привычку омеги. Неосознанно копошился в запретной стороне своей памяти, связанной с сегодняшней разминкой. По крайней мере теперь можно было объяснить его безграничное желание прикасаться к Ландо — реакция на феромоны.

Нет.

Нет, на самом деле его это никак не оправдывало, что приходилось признавать так же, как и очевидный факт, что он бы неизменно вставал на эти грабли снова и снова, пока лёгкие не заполнились бы желчью отвращения к себе. Поступал ли он мерзко? В какой-то степени. Мог ли себя понять? Охотно.

Ландо никогда не говорил «нет». Он умел, Оскар знал это как никто другой. Но почему-то именно ему Ландо этого не говорил. Позволял поднимать себя во время объятий, прижиматься носом к шее, касаться так, как никому больше. Но никогда не делал шаг первым. Просто позволял. И от этого Оскар чувствовал себя в несколько раз хуже, не понимая, с чем связана такая реакция. Не может отказать или не хочет? Разница была слишком, слишком важна.

Дорога к отелю была перекрыта до сих пор, видимо, охране поступил приказ дождаться их приезда, потому что стоило людям в форме заприметить машину, как они начали расчищать проезд, отодвигая ограждения. Мужчина с хмурыми глазами заглянул в окно и приветственно кивнул, позволяя проехать. Узкая кривая улочка надёжно скрывала от глаз оставшейся за ограждением толпы, у входа в отель уже стоял невысокий мужчина в возрасте — портье, помогавший команде заселяться несколько дней назад. Заглушив мотор, Оскар позволил себе несколько раз глубоко вздохнуть и всё же глянул на спящего Ландо. Он не собирался его будить. Правда, даже не планировал. Но думать о том, чтобы отнести не своего омегу в номер, и делать это — вещи настолько шокирующе разные, что потребовалось несколько дополнительных минут на смирение. 

Оскару стыдно, что он невнимательный. Что не понял всё раньше, чтобы избежать неловкости. Стыдно, что он ничего не знает о способах помочь и облегчить боль. Стыдно, что сейчас, смотря на то, как приоткрыты губы и дрожат ресницы, он может думать лишь о том, что на Ландо его толстовка. Что Ландо, вероятно, чувствует запах Оскара даже сквозь сон. Что этот запах останется на его коже ночью. Ладони Пиастри растирают лицо слишком резко, нервно, словно это помогло бы приободриться и вернуть телу то тотальное спокойствие, что приходилось взращивать годами. Вылезая из машины, альфа здоровается с портье, передавая машину в его надёжные руки и прося взять багаж с задних сидений. Ключ от номера Ландо звенит в кармане, когда австралиец подхватывает спящего омегу на руки. Норрис инстинктивно жмётся ближе, меняет положение и едва ощутимо скользит сползающей щекой по плечу и груди. Оскар встречается взглядом с учтивым портье и кивает в знак согласия с готовностью. Проходя по ступеням и скрываясь за автоматическими дверьми, Пиастри надеется, что в доме напротив и лобби отеля им не попадутся заинтересованные в фотографиях люди, и тут же устремляется к лифту, чтобы надежды воплотились с большей вероятностью. 

Поездка на нужный этаж, к счастью, сопровождается только тихой музыкой из колонок лифта и размеренным дыханием Ландо. Коридор пуст, так что Оскар пропускает помощника вперёд. С задачей достать ключ из кармана, не уронив и не разбудив при этом омегу, австралиец справляется с кошачьей грацией, заслужив одобрительную улыбку портье. Услужливо открытая дверь и оставленный багаж сопровождаются коротким обменом благодарностей и пожеланием хорошего вечера. Пиастри прикрывает дверь носком кроссовка и выдыхает, стоит электронному замку защёлкнуться. Несколько шагов внутрь просторного номера, и Ландо наконец оказывается опущенным на кровать. Он ворочается и что-то сонно лепечет себе под нос, заставляя альфу умилённо улыбаться открывшейся картине. Впрочем, пока Оскар возвращался в коридор, чтобы принести сумку с вещами омеги поближе к кровати, тот успел разлепить глаза и даже стянул с себя толстовку с футболкой. Сонный взгляд коснулся подошедшего ближе к постели мужчины и тут же закрылся снова, стоило телу упасть на прохладное покрывало.

— Что ты делаешь? — тихо, словно при любом повышении голоса можно было сломать в мире что-то безумно хрупкое и важное, шепчет альфа, искренне стараясь не опускать глаз ниже лица.

— Жарко, — едва проговаривая слоги, выдохнул Ландо, тут же устроившись на спине в более удобной позе. Умиротворённое сопение возобновилось уже через минуту, словно он и не просыпался вовсе. 

Пиастри выдыхает, неожиданно поняв, что всё это время не дышал. Сумка с тихим шорохом опускается на пол. Оскар снова растирает лицо. Шарль объяснил, что Ландо проспит до завтрашнего утра, если не дольше, позволив организму сдаться под препаратом. Однако завтра нужно будет купить новые, они не долговечны. Мысли несутся с бешеной скоростью, опережая настоящее. Слишком далеко от насущной проблемы. Слишком далеко от того, что Оскар всё ещё виноват перед Ландо за то, что из него некудышный альфа и ужасный помощник. Тяжело обводя комнату взглядом, Пиастри решил сделать хотя бы минимум, который от него зависел сегодня.

Форточка открылась с тихим, осторожным треском, впуская в номер прохладу ночной улицы. Шторы заскользили пластиковыми декоративными кольцами о карниз, сомкнувшись через несколько секунд и создав комфортную темноту. К кровати он подошёл лишь в момент, когда перебрал в голове все прочие варианты. Осторожно собрав футболку и собственную толстовку, отложил их на кресло у дальней стены, а вернувшись, как можно осторожнее вытянул прижатую спящим часть покрывала, чтобы после сразу же укрыть. Ландо, кажется, ощутив, что о нём заботятся, тихо, едва различимо проурчал. Оскар не понял, к чему, но внутренний альфа оказался очень доволен. Опустившись на незанятый край кровати, Пиастри замер, позволяя тишине окутать и его тело тоже.

Поворачивая голову, шатен задумчиво пожевал губы. Ландо выглядел до того умиротворённым и довольным, что Оскар на мгновение позволил себе поставить мысленную галочку в зачёте извинений за свою некомпетентность. Ладонь потянулась к безмятежному лицу неосознанно, просто потому что влажные пряди облепили лоб, а Оскар помнил, как его напарник ненавидит это ощущение. Мягкое касание к полыхающей коже лба вышло слишком долгим. Нетерпеливо поползло по щеке и скуле, замерев на челюсти. Тёмные глаза впились в запаховую железу, проскользили по рельефу выпирающих вен на смуглой коже. 

По номеру прокатилось тихое, раздражённое рычание, и Оскар тут же поднялся, отдёрнув руку. Злясь за свою несдержанность, альфа вдохнул полной грудью. Здесь, в помещении, где Ландо провёл несколько ночей, уже знакомый запах раскрывается иначе. Мягче, нежнее, в нём не было такой яркой пряности, как от тела, сладость не так вязала на языке, стала более стабилизированной. Оскар прикусил щёку изнутри до боли, чтобы прийти в себя. Последний раз обернувшись через плечо, позволил себе запечатлеть этот вид в памяти с особенной чёткостью, чтобы тут же выскользнуть из спальни и, подхватив свой рюкзак, оставленный портье у двери, покинуть наконец чужой номер.