фантом: сектор падения

Пусан — место первой победы и первого поражения. Здесь всё кажется до боли знакомым: солёный запах моря смешивается с выхлопами, влажный ветер бьется в стекло, а кривые улочки петляют между облупившимися старыми домами. 

Чонгук откидывается на сиденье такси и тяжело выдыхает. Его взгляд скользит по до боли забытому пейзажу — холмам и разбросанным по ним частным домикам. Всё здесь одновременно отвратительное и родное — придорожные газетные киоски, резкие крики чаек где-то вдалеке и люди, снующие вдоль дороги. Для пригорода на улицах как-то многовато народу. Впрочем, когда на миссии в Париже выдалась свободная минутка, Чонгук отправился гулять по городу и попал на туристическую улицу Рю д’Альжер. Вот где была толпа. Чонгук помнит ту миссию, видит её перед глазами столь же отчётливо, как сейчас — седую макушку водителя. 

Он сжимает пальцами нагрудную сумку. Грудь всё ещё ноет, хотя от раны остался лишь едва заметный шрам. Но мысль о нём возвращает в тот день, когда жизнь поделилась на до и после. Последние три дня отпуска Чонгук рассматривал старые фотографии отряда. Минхо не вернулся с последней миссии, Чхве и Доюн перевелись к “Теням”, а Чонгук не знал, стоит ли ему возвращаться вообще.

“Ты убил его”.

“Мой брат, он был с тобой на задании, и умер по твоей вине”.

Чонгук прокручивает в голове последние слова сержанта и всё никак не может забыть ту холодную ненависть в его глазах.

После гибели Кима их отряд недолго просуществовал. Все были измотаны. Та миссия стала последней, а дальше их раскидали по другим подразделениям. Всех, кроме Чонгука, который заговорил было об отставке, но ему не позволили уйти. 

“Все будто сошли с ума”, — говорил Минхо при их последней встрече в баре. Потягивая пиво из бутылки, он безучастно разглядывал официанток, проскальзывающих мимо столиков, но даже они не смогли в тот день вызвать в нём интереса. 

“Весь мир или каждый в отдельности?” — Чонгук крутил в руке засаленную зажигалку в металлическом корпусе, изредка щёлкая крышкой. 

“Что там произошло, Чонгук? Как умер сержант?” — спросил Минхо между глотками, не осознавая, что ковыряет свежую рану, о которой Чонгук старается поменьше думать.

“Я успел в укрытие, а он нет”, — грустно усмехнулся Чонгук, рассматривая плакаты в деревянных рамках, покрытых толстым слоем пыли, на стене за баром. Ложь давалась ему легко.

“Почему сержант собирался убить меня?” — спрашивает он себя, когда кто-нибудь начинает задавать вопросы о случившемся.

Но ответа нет. Есть только то, что можно выудить из его последних слов.

Чонгук думал об этом, когда просыпался, когда ел, когда закрывал глаза, чтобы наконец-то заснуть. В первые недели казалось, что сон покинул его навсегда. Масла в огонь подливали слова сослуживцев о том, как ему, мол, повезло вылезти из этой зданицы практически невредимым, заставляя всё чаще вспоминать тот день, возвращаться в него снова и снова.

Когда машина выезжает за пределы города, Чонгук достаёт помятый временем блокнот. На одном из шести незаполненных листов наспех записан адрес места сбора и имя, которое до этого он видел только на бумаге.

Ким. 

Эта фамилия будет преследовать его до конца жизни. Чонгук улыбается своим мыслям с усталостью и толикой раздражения.

Весна была благосклонна, и уже неделю на улице стоят приятные плюс пятнадцать, а на дождь нет и намёка. Поблагодарив таксиста, Чонгук, не глядя, рассчитывается сырыми купюрами, которые завалялись в кармане ещё с вечера. Штаб отряда, больше похожий на давно заброшенный дом, находится в лесополосе. Чонгук щурится от яркого солнца, и первое, о чём он думает, осмотревшись по сторонам — что окружающая его местность идеально подойдёт для тренировок отряда. Шанс встретить в лесу кого-то, кроме загулявшего пьяницы или компании подростков, не исключён, но низок. 

Перекинув спортивную сумку через плечо, Чонгук ещё раз бросает взгляд в блокнот, чтобы сверить адрес, и автоматически перелистывает страницы — привычка, выработанная за месяцы разъездов, когда любая неточность могла дорого обойтись. Он на миг задерживает взгляд на коряво выведенных цифрах — в утреннем свете они кажутся особенно неуверенными, будто написаны человеком, чья рука дрожала от усталости или волнения.

Ему нужны ответы, и наверное, только поэтому он решил вернуться, а теперь стоит на заплесневевшем от времени крыльце нового штаба.

— Чон Чонгук, — открывший ему дверь мужчина лет тридцати восьми навскидку, с убранными в высокий хвост волосами и ярким, выделяющимся шрамом поперёк брови, окидывает его оценивающим взглядом и не торопится пускать внутрь. 

— Сержант Ким? — предполагает Чонгук. Рядовые обычно не смотрят на новоприбывших столь надменно, а этот как будто видит в нём врага или просто ходячий кусок мяса. 

— Возможно, — Тэхён наконец делает шаг назад, пропуская Чонгука в дом. — Ты первый, — он бросает взгляд на часы, как влитые сидящие на руке, — за полчаса до сборов. 

— Не имею привычки задерживаться, — Чонгук без задней мысли кидает сумку на пол, осматривая первый этаж дома. Прихожая сразу ведёт в гостиную, по другую сторону от которой находится обеденная зона, а чуть дальше виднеется лестница на второй этаж. 

— Подними. 

— А? — Чонгук оглядывается через плечо.

— Я сказал — подними, — Тэхён закрывает дверь и убирает руки в карманы брюк, не сводя с него глаз. — Отпуск закончился, Чонгук.

— Ладно-ладно, — он закатывает глаза, когда наклоняется к сумке. Он не позволяет себе ни слова лишнего, только короткий быстрый взгляд на Тэхёна, когда выпрямляется. Новый сержант, по видимому, из тех, кто привык все держать под контролем и выстраивать границы сразу же, как только получает себе в отряд новобранца.

Чонгук едва сдерживает желание ляпнуть колкость в ответ на такое “дружественное” начало их знакомства, но позволяет себе полуулыбку, стараясь снять напряжение.

— Так-то лучше, — Тэхён проходит мимо него, не проронив больше ни слова, одним только жестом велев следовать за собой. 

Добро пожаловать. Чонгук уже отвык от этих молчаливых указаний, когда достаточно только взгляда — и сразу становится ясно, чего от него хотят, а лишние слова кажутся именно лишними. В этой дисциплине есть что-то удушающее и по-своему родное: нет места рассуждениям и предположениям, лишь чёткие указания.

Может ли он надеяться, что в новом отряде и с этим сержантом всё будет так же, как в прошлом? Тогда за непоколебимостью, резкостью и безразличием в каждом бойце всё равно скрывалось что-то человеческое, иногда проявляющиеся в бессмысленных разговорах о дожде, о том, как пахнут сигареты, о боли в колене после пробежки или о том, кто из новобранцев смешнее храпит. В те моменты казалось, что за плотной бронёй из уставов и приказов брезжит жизнь, и даже самый закостенелый солдат способен на улыбку и неловкую шутку.

— Значит, вы… — Чонгук делает ещё одну попытку начать знакомство с более спокойной ноты, пока поднимается по заметно обветшалым ступеням, у которых каждая доска надрывно поскрипывает.

Сержант идёт чуть впереди и не оглядывается, только напряжённые широкие плечи выдают лёгкое раздражение. Тэхёну будто плевать, сколько боёв за спиной Чонгука, что он видел и что пережил. Здесь и сейчас он для него неотесанный болван, не способный закрыть рот, когда это, очевидно, необходимо.

— Ты много болтаешь, — сдержанно, но сквозь зубы бросает Тэхён, на мгновение сбросив показное равнодушие.

Он открывает одну из пяти одинаковых дверей на втором этаже и жестом приглашает Чонгука войти.

— Твоя комната. Это этаж отряда. Сборы через полчаса, отбой в двенадцать, тренировки каждый день до получения задания. Всё ясно? — слова вылетают быстро и чётко, не оставляя ни малейшей возможности вклиниться.

Ничего нового. Не то, чтобы Чонгук ждал особого отношения, которое отличало бы Тэхёна ото всех прочих и даже от того, другого сержанта Кима, при мысли о котором внутри что-то дёргается и тянет стиснуть ремень сумки до боли, до побелевших костяшек.

Чонгук кивает, снова с задержкой. Мысли вязнут в тягучем мареве. Он не здесь, не в этом богом забытом месте со скрипучими полами и пожелтевшими оконными рамами, где чужой голос отдаёт ему команды. Мозг играет с ним злую шутку, подкидывая обрывки воспоминаний. Грохот пулемётной очереди заглушает слова стоящего напротив Тэхёна. В воздухе пахнет кровью, а от ослепительной белизны снега рябит в глазах. Снежинки медленно падают на распростертое на земле тело, ещё теплое, поэтому они тают. Остекленевшие глаза смотрят на него, и в них навечно застыла злость, пожелание смерти.

— Рядовой, — Тэхён щёлкает пальцами перед его лицом. — Если тебе нужна подготовка перед началом миссии, скажи, — голос становится чуть жёстче, в нём опять слышится плохо скрытое раздражение, но и что-то ещё, усталость или, возможно, тревога. — Если ты вот так будешь тупо и молча каждый раз разглядывать меня, — Тэхён делает паузу, давая ощутить вес слов, и смотрит уже не сквозь, а прямо на Чонгука, — то отправишься домой. 

Негромкая, сухая угроза, лишённая всякого сочувствия.

— Нет-нет, — Чонгук мотает головой, будто так мысли быстрее соберутся в кучу. — Всё в порядке, сержант.

— Тебе. Всё. Ясно? — с нажимом повторяет Тэхён, чеканя каждое слово.

— Так точно, сержант, — вот теперь Чонгук узнаёт собственный голос — без дрожи и колебаний. Будто что-то, что спало в нём все эти недели, очнулось; будто ему хорошенько промыли мозги холодной водой.

— Жду тебя внизу, — отрезает Тэхён, оставляя за собой последнее слово.

Чонгук смотрит, как он уходит, следит за ним, пока Ким не скрывается внизу лестницы.

Почти облажался.

Чонгук бездумно ставит сумку на тумбу около кровати. В отпуске он успел отвыкнуть от этих двух квадратных метров, на которых умещаются шкаф, куда поместится только форма, и сейф, непонятно каким образом прикрученный к старым доскам так, чтобы те не провалились.

Он вернулся. 

Но вернулся ли?