фантом: сектор падения

Стоит Чонгуку закрыть глаза, как перед ним возникает лицо сержанта с окровавленными губами и карими глазами, затуманенными от слёз. Он слышит его дыхание, и с каждым выдохом словно уходит жизнь. Сержант падает ему на грудь, а пистолет, зажатый в руке, теряется в сугробе.

Через запотевшее окно “Audi”, несущейся по безлюдной ночной трассе, едва угадываются очертания высоток. Вены на руках вздуваются от напряжения, а пальцы, с силой вцепившиеся в руль, кажутся готовыми лопнуть. В салоне тепло. Чонгук, ослабив одной рукой галстук, пытается снять удушающую нервозность, но это не приносит облегчения.

Этого не должно было произойти.

Не с ним.

Не так.

«Ненавижу».

«Чёртов ублюдок».

«Надо было оставить тебя гнить».

Он сам себя предаёт каждым словом, каждой мыслью.

«Поцелуй меня».

«Поцелуй, и тогда я поверю, что по-настоящему мёртв».

За пять лет службы в подразделении «Эхо» у Чонгука выработалась привычка совать в магнитофон первые попавшиеся под руку кассеты, чтобы сбежать от тревожащей тишины.

Тишина. Она может внезапно превратиться во что угодно — взрыв гранаты, пулемётную очередь или выстрел из снайперской винтовки. Люди, которые никогда не были на передовой, мечтают о тишине, вернувшись домой после рабочего дня в офисе, а те, кому повезло побывать в бою, больше не могут спать без наушников, магнитофона или винилового проигрывателя, мирно трещащего на фоне.

Потирая вспотевшую грудь, Чонгук шипит на выдохе, когда задевает повязку из марлевого бинта и пластыря на груди. Однако, быстро он разучился игнорировать боль. Ещё полгода назад он даже не морщился, получив обычное пулевое ранение.

Серые волосы попадают в глаза, когда он переворачивается на бок, чтобы хоть немного снизить давление на рану.

— Блядство.

Когда какая-то часть тебя сломана, не важно, относится она к телу или к душе, — остальные тоже начинают сбоить. Как бы ты ни пытался прийти в себя и взбодриться, выходит хреново.

Месяц отпуска пролетел незаметно. Запах спиртного, сигареты на веранде каждые пару часов и еда из доставки, сервису которой он приносил недельную выручку за день, слились, превратившись в один длинный безрадостный день.

Стоит Чонгуку закрыть глаза, как перед ним возникает лицо сержанта с окровавленными губами и карими глазами, затуманенными от слёз. Он слышит его дыхание, и с каждым выдохом словно уходит жизнь. Сержант падает ему на грудь, а пистолет, зажатый в руке, теряется в сугробе.

Сержант Ким.

Заносчивый, но не глупый.

Просчитывающий каждый шаг разведгруппы.

Отрезанные от остальных, они с Чонгуком засели в укрытии, спасаясь от пулеметных очередей. Им не давали даже поднять головы. Они не могли отстреливаться, не могли уйти. Оставалось либо дожидаться группу, либо ждать, пока у пулемётчика попросту кончатся патроны.

Они почти не разговаривали, поэтому, когда сержант вдруг завел речь об операции, о смерти брата, вся его речь была бессвязна и быстра, поэтому уловить суть удавалось с трудом.  Чонгук сперва решил, что ему это почудилось за грохотом очередей. Он переспросил, и этим, казалось, поджёг бикфордов шнур. 

Во взгляде сержанта Кима появилась ненависть, и Чонгук испугался, ещё не зная, что она направлена на него.

Потом он смотрел, как пули превращали сержанта в решето. Ненависть сменилась удивлением — как будто Ким не знал, что может умереть.

Конечно, знал. Все усваивают это после первой же боевой операции и уже не забывают.

Широко раскрытыми глазами Чонгук наблюдал, как на окровавленную грудь сержанта ложится снег.

Пулемёт молчал.

Через минуту — или час, или день, или неделю, Чонгук не знал, сколько просидел там, спрятавшись за камнем — группа нашла их, и все могло бы быть хорошо, если бы не мертвый взгляд сержанта, направленный, как дуло винтовки, Чонгуку в лицо.

О чем “хорошем” вообще может быть речь?..  

Он хотел убить его. Не подвести под трибунал, не посадить за решётку, чтобы Чонгук гнил там до конца своих дней, а сокамерники, облизываясь, мечтали о его заднице, во всех красках рассказывали, как бы они натянули ее на свои старые морщинистые члены.

Он хотел убить его, и Чонгук до сих пор не знает, за что. Но он узнает.

Чонгук смотрит в прицел, прислонившись спиной к сырому стволу дерева. От насыщенного кислородом холодного воздуха кружится голова, поэтому он вдыхает короткими рывками, чтобы сохранять трезвость рассудка. Группа уже распределилась по периметру. Разведчик Чхве впереди, травит байку о том, как неделю назад подцепил девчонку в баре и представился местным завсегдатаем; чтобы скрыть свою настоящую личность, сказал, что работает офисным клерком. Связист, Минхо, не оценивший сальные шутки, приправленные прокуренным смехом, поменьше отвлекается от задания и перебивает монолог Чхве: «Двое на двенадцать часов».

Размеренно дыша и не отрываясь от прицела, Чонгук считает минуты. Он занял самую удобную позицию, которую смог найти. Если сейчас будет приказ перегруппироваться, он лично познакомит Чхве с прикладом своей винтовки за то, что тот срывает операцию.

— Что, малыш Гуки, никогда не трахался? — Чхве раздражается, когда его не замечают, поэтому обращается к каждому поимённо, чтобы вызвать реакцию, а еще лучше — восхваления его мужественности.

— Никогда, — Чонгук прищуривается, когда шорох, который он смог уловить даже с такого расстояния, не вызывает подозрений у группы.

— Боже, как ты вообще живёшь? Неужели тебе никогда не хотелось разложить на кровати молодое подтянутое тело, почувствовать его тепло, попробовать на вкус, присунуть кому-то, кроме своей несчастной стёртой руки?

— Чонгук не изменяет своей первой и второй, — Минхо сдаётся. Не то чтобы он поддерживает Чхве, но готов скоротать время, тянущееся бесконечно, даже за обсуждением чужих гениталий.

Чонгук думал об отставке. Вернуться в то в место, где тебя уже пытались ликвидировать — самоубийство.

Он мог бы обустроить дворик возле дома, завести собаку, которая будет радостно вилять пушистым хвостом, разгоняя не только пыль с пола, но и дурные мысли в голове. Или, возможно, через пару лет он бы перебрался в Сеул, устроился на работу в газетный киоск или на рынок, выдувать фигурки из сахара, и больше никогда не вспоминал бы об операции в Пусане. 

У него бы получилось? Не фигурки из сахара, а жизнь, которой у него никогда не было — она бы получилась? Не сразу, не идеальная, может, со своими проблемами — больной спиной, забитыми руками и руганью с поставщиками, которые привезли мало палочек для леденцов, но всё же. 

Чонгук опускает безучастный взгляд на обветренную руку, на которую уже осыпается пепел с сигареты, и едва ли чувствует то, что другие люди зовут болью. Он её вырвал из груди и выбросил прочь, когда впервые взял винтовку в руки, чтобы направить дуло в голову человека. 

У него бы не получились леденцы из сахара.