фантик

вале было пять, он уже считал до гордых двадцати, читал по слогам и рисовал мелками по асфальту, но все еще боялся собак, и раньше никогда не был в таком большом городе.

все-таки приозерск — это маленькие дома, тихие улицы, кругом знакомые лица. здесь же все было высокое, громкое, чужое. а еще очень серое, даже для конца сентября. мимо, словно пытаясь его обогнать, неслись спутанные нити проводов и пыльные стены многоэтажек, измазанные осенней слякотью колеса машин и усталые лица прохожих, но в конечном счете сдавались, сливаясь в сплошное серое пятно. вале, уткнувшись холодным носом в окно на заднем сиденье, с каждой минутой все сильнее казалось, что питер был больше похож на старую фотографию, которую вынули из родительского альбома и наклеили прямо на небо, чем на тот город из сказки, который описывал ему дима. дима — тот был уже взрослый, много раз ездил сюда с мамой на электричке по делам, но обязательно привозил вале что-то вкусное, чтобы тот не грустил.

в этот раз они ехали не на электричке — на машине. отец был за рулем, впервые трезвый за долгое время, а мама сидела с ним рядом на пассажирском и почти не оборачивались, уставившись куда-то в окно. они часто ссорились, поэтому такое напряженное молчание, разбиваемое лишь монотонным жужжанием радио, не было в новинку. но сегодня все ощущалось как-то иначе. может, это из-за того, что они куда-то опаздывали, хоть вале толком и не объяснили, куда.

впрочем, он и не расспрашивал. валя знал: нужно просто молчать и — самое главное — не плакать. отец особенно не любил, когда он плакал.

— поиграй пока здесь, хорошо? — сказала ему тогда мама. они вышли к какому-то серому зданию, ничем не отличавшемуся от всех тех, что валя видел чуть раньше из машины. — мы с папой отойдем на десять минут. будь умницей, не уходи никуда.

валя кивнул. он всегда слушался маму.

но, оставшись один, ему все равно стало не по себе. вокруг все чужое: и двор, и песок в покосившейся песочнице, и скрипучие качели с облупившейся краской. где-то вдали лаяла собака, за домами фырчали машины, из открытого окна на пятом этаже верещал телевизор, а страшные взрослые мальчишки пинали мяч, пугая своим громким хохотом местных голубей.

валя поежился и шмыгнул к качелям в самом углу двора. их цепи заскрипели под его весом, а потом, будто в отместку, обожгли его ладони прохладой. нахмурившись, валя начал раскачиваться — сначала несмело, но с каждым разом все усерднее толкаясь носками стареньких кроссовок на липучках о промятую землю. он вздымал вверх, а потом падал обратно, и валя улыбался сам себе, представляя, что он правда летит. становилось легче — словно полет вытряхивал из него эту непонятную, какую-то слишком тяжелую для пятилетнего ребенка грусть.

— ты кто? — вдруг донеслось откуда-то сбоку.

рядом с качелями стоял мальчик. ровесник, наверное — примерно того же роста. он был в распахнутой синей куртейке на молнии, из-под которой выглядывала футболка с черепашками-ниндзя, со взъерошенными темными кудрями, падающими на лоб, и такими же темными, похожими на две сливы, глазами, которыми он смотрел на валю почти в упор, без стеснения, как умеют только дети. на левой брови — свежая ссадина, едва покрывшаяся корочкой.

притормозив качели, валя пролепетал:

— меня зовут валя.

— валя? — мальчик наклонил голову, словно щенок, услышавший странный звук. — это же девчачье имя.

валя сжал цепи крепче.

— нет, — сказал он тихо. — я мальчик.

мальчишка помолчал секунду, а потом плюхнулся на качели рядом и широко улыбнулся, демонстрируя качающийся молочный зуб.

— ну, хорошо! давай дружить? меня миша зовут.

<...>

на качелях они качались до тех пор, пока у вали не закружилась голова. тогда они слезли, и миша, схватив его за руку, принялся показывать ему двор.

миша вообще оказался шумным и говорил без остановки: про свой подъезд, про местного уличного кота барсика, который вдруг окотился, и выяснилось, что барсик все это время был кошкой, про то, что в садике его заставляют спать после обеда, а он не хочет, потому что это скучно, и вообще он уже большой.

валя в основном просто слушал и улыбался. иногда вставлял что-то в ответ, отчего-то смущаясь тому, насколько внимательно его тогда начинал слушать миша. он не помнил, когда в последний раз так много и легко разговаривал с кем-то кроме димы или мамы.

мама, кстати, задерживалась, но валя не следил за временем — некогда было.

после качель все как-то завертелось. сначала они лепили куличи найденной в песочнице бесхозной формочкой, а потом лазили по железной горке и на пару гоняли голубей с палками в руках. миша подобрал самую здоровенную и заявил, что это меч. валя схватил другую, чуть потоньше и поизящнее, и сказал, что она волшебная. миша тогда повредничал, что волшебников вообще-то не бывает. только вот валя резонно возмутился, что все рыцари тоже уже давно умерли, и миша просто не нашел, что ответить, поэтому был вынужден согласиться.

— а ты завтра снова придешь? — спросил миша, когда они, запыхавшись, забрались отдыхать на все ту же горку, спрятавшись за ее высокими бортиками от чужих любопытных глаз.

валя поднял голову. миша сидел напротив, спутавшись с ним ногами, морщился и упрямо ковырял свежую ссадину на брови, попутно тараторя дальше:

— завтра еще должен быть леха, мой друг. он тоже тут живет, просто сегодня у бабушки. и еще денчик тоже может быть выйдет гулять, если его мама наконец выпустит после болезни.

в носу почему-то защипало. валя грустно улыбнулся, а затем медленно покачал головой.

— не получится. мама сказала, мы сегодня уже уедем.

— жалко, — насупился миша. — но ты же потом еще приедешь?

— не знаю.

тогда миша вздохнул со всем трагизмом, на который был способен пятилетний. помолчал. а потом покопался у себя в карманах и протянул вале фрутеллу — последнюю, в ярко-желтой обертке.

— хочешь?

— а ты?

— а я уже ел сегодня. мне мама еще потом купит.

— спасибо...

во рту закислило — лимонная, кисло-сладкая, но до чего же вкусно! только вот таяла на языке она быстрее, чем хотелось бы, поэтому жевал валя медленно, растягивая удовольствие, а фантик тем временем аккуратно расправлял у себя на коленке.

— ты чего? — в мишином голосе звучало искреннее недоумение. — зачем тебе фантик?

— коллекционирую, — сказал валя почти шепотом, словно боясь, что миша засмеется.

но миша не засмеялся.

— как в смешариках? — вместо этого спросил он серьезно. — там крош собирал что-то.

— ежик, — поправил валя. — ежик собирал фантики.

— точно, ежик! — миша хлопнул себя по лбу и засмеялся, отчего у вали на душе потеплело. — я забыл. ты умный.

валя улыбнулся и сунул фантик в карман. потом подумал и переложил во внутренний. так надежнее.

в этот момент внизу, у подъезда, громко хлопнула дверь.

— валя! — раздался мамин голос. он был какой-то чужой, слишком громкий и нервный, будто она не звала, а задыхалась.

миша замер. валя тоже.

— мне пора, — быстро сказал он, поднимаясь.

мама стояла у подъезда, бледная, с красными глазами. отца почему-то не было. когда валя, спустившись с горки, побежал к ней навстречу, она облегченно вздохнула и тут же схватила его за руку, потянув к выходу со двора.

— нам нужно не опоздать на вокзал, поедем на электричке.

валя не стал спрашивать, почему так и почему мама плакала. заведомо знал, что ничего не скажет — она всегда плачет, когда думает, что валя не видит.

он обернулся последний раз.

миша все еще сидел на горке, выглядывая из-за бортика — маленькое синее пятнышко на фоне грязного неба. он смотрел ему вслед и махал рукой, и валя успел помахать ему в ответ всего раз, прежде чем его увели со двора.

питер все еще был чужим и серым, но он вдруг перестал казаться вале таким страшным. ведь даже если он больше не увидит своего нового друга — у него останется фантик. ярко-желтый кусочек этого серого дня, который он унес с собой.

сотрутся воспоминания, детали. сначала валя забудет, как звали того мальчика, и о чем они говорили. затем исчезнет лицо, оставив в памяти только темные кудри и синюю куртку на молнии. потом, с годами, и это пропадет, утянув за собой и голос, и улыбку, и ссадину на левой брови.

но то тепло, которым с ним тогда поделились, уже никогда не уйдет. оно спрячется между страницами старого альбома, и будет ждать столько, сколько понадобится, пока однажды уже совсем в другом питере чьи-то темные глаза не посмотрят на него снова.