Boys on boys (and on me)

Стон был ответом на вопрос — и выдох, и то, как Итан жмурился от стольких сенсаций за раз; он не сдерживался, никогда бы не стал.

Кусался — с силой, стараясь вогнать зубы поглубже в плечо, пока не отдирают, не сжимают щеки и не заставляют поцеловать. И даже там ему развлечение — кусаться, ерзать, он никак не может усидеть на чужих коленях ровно: то приподнимается, то "стекает" вниз — влечет за собой, то снова выпрямляется. Поцелуй не может быть нормальным, пока в него включен Итан — отстраниться, чтобы поцеловать в уголок губ, но Ежи тянет его обратно, а ему смешно. Хихикает, когда целуется, и кусается.

И царапается. У него не может быть "средне" — никогда не может быть, просто невозможно: если целовать, то отдавая душу, если выигрывать гонку, то широко праздновать.

Если кусать, то до синяков, почти что прокусывая верхний слой кожи; если царапать, то практически сдирая эпидермис.

Золотой середины нет, Итан — жесткая категория, терся о чужое бедро и скулил, потому что отказывался действовать сам. Принцессе расхотелось работать, ну дела, за принцессу нужно делать все: раздеть, всю расцеловать, — пока не будет хныкать и кусаться сильнее, пока не будет приказывать, — растянуть — гаркнет на втором пальце, что все нормально, но потом все равно слезы от боли выступят. Слезы — сцеловать. Обязательно. Без этого никак.

Принцессе нужно угождать, потому что принцесса выиграла Гран-При Монцы, у принцессы стрик из шести гонок, и красный так ей шел, а еще красно-желто-голубоватые пятна на плечах — доказательства, что вечер был, что вечер удался.

Итан не содерживался, снова. И стоны громкие, требовательные, такие, что узел внизу живота скручивался туже, касания если и нежные, то такие, от которых в груди тепло-тепло. Движения: то руками — обнять, притянуть ближе, спину расцарапать, то ногами — на поясницу надавить, чтобы глубже было, или в живот упереться — поиграться, оттолкнуть.

Дикий, вот кем был принцесса-Итан, без трех лет тридцатилетний. Взрослый, казалось бы, а огонь молодости все равно при нем. Никак не менялся, никогда не менялся — всегда отдавал всего себя.

Красивый, когда вот такой: зрачки широкие, что радужки не видно, дыхание сбитое и глубокое, улыбка озорная, волосы светлые растрепанные, чуть влажные — ко лбу прилипли. Искусанный, зацелованный — страшно красивый, с голосом хрипловатым; было ощущение, что пост-гоночный адреналин не покидал его еще день. Яркий, громкий, по-настоящему живой, а не как все остальные.

И курил после секса он тоже красиво. Только тогда замолкал — сидел, чуть сгорбившись, — снова похудел, позвоночник видно, — на краю кровати, обязательно при открытом окне, и курил. Думал о чем-то, возможно, переваривал — столько эмоций в конце-концов, а может нет. Может, наоборот наслаждался долгожданной тишиной в голове — Ежи никогда не мог угадать, но в все еще влажную макушку все равно целовал, и в плечи тоже. Каждое по одному разу, так, как Принцессе нравилось.

— Это же ты написал ту статью, Ежи.

И это не было вопросом. Голос все еще хрипловатый, Итан щелкнул по фильтру сигареты, чтобы пепел упал в пепельницу, и развернулся к нему.

Все еще такой красивый, но под глазами усталые тени, и взгляд потухший.

Это не было вопросом, а утверждением — он знал наверняка, поэтому нижняя губа так подрагивала. Поэтому грудь нервно, даже прерывисто вздымалась.

— Никто не знал, что я просил уволить тех работников с моего гаража. Кроме тебя.

Итан выпрямился. Похрустел шеей, спиной, вздохнул.

Ежи молчал. Нечего было сказать.

Сигарета медленно догорала, почти дошла до фильтра — еще вот-вот и обожжет пальцы.

Итан покачал головой, взлохматил непослушные волосы и медленно поднялся с кровати. Выкинул окурок в окно, а не в пепельницу. Пальцы дрожали — было видно.

Молча накинул рубашку, в которой пришел, трусы, брюки. Бандану эту свою дурацкую, которая держала волосы, на руку завязал.

И ушел.