ещё более одиноко

марио докуривает, обжигаясь губами о фильтр. воздух в кардинальских апартаментах уже стал тяжёлым от бесконечного курения, сизым, напоминая тюль старых занавесок. марио кажется, что с тех пор, как он стал госсекретарем, он только и делает, что курит и злится. злится на бунтующих монашек, на меланхолический декаданс нового папы, на грустную физиономию гутьерреса, на скользкие связи с кавалло и кучу грязной работы, которую приходится делать после отставки вуайелло. на грустную физиономию гутьерреса... на себя.

гутьеррес. ассенте тиснется плечами к холодной стене, прижимает к груди мягкую подушку, глядит на резное изножье. за него удобно хвататься руками. вообще эта кровать удобная, марио даже может вытянуться в ней в свой полный рост, а для бернардо она была бы просто царской. только бернардо никогда не захочет лечь в неё, и поэтому марио курит и злится.

гутьеррес не умеет ни курить, ни злиться. он только улыбается едва заметно, или сводит брови домиком, или опускает глаза, смиренно, скромно, виновато. он напоминает ассенте мягкую овечку, и манит к себе так же, как обычно манит тёплое одеяло из мериноса. марио безудержно окружает себя шерстяными пледами, шарфами и свитерами; закутавшись в них, ему кажется, что бернардо где-то рядом.

гутьеррес — крохотная, кровоточащая трещинка на сердце ассенте. такой добрый ко всем, и марио остаётся грызть край подушки, несчастную дужку домашних очков, горький сигаретный фильтр или пальцы, потому что бернардо добр к нему так же, как к остальным. ассенте предпочёл бы, чтобы бернардо просто ненавидел его, желательно публично, открыто и громко. примерно так, как сам ассенте ненавидит себя. это было бы лучше безразличия.

марио очень любит бернардо. бернардо очень любит ленни. ну да, ленни, он ведь единственный, кто в него однажды поверил, ленни такой очаровательный, возвышенный, непосредственный. и совершенно, совершенно недосягаемый, совсем как солнце, на которое и смотреть-то больно, что уж там пытаться достать до него рукой. тогда фредди, фредди тоже очень нравится гутьерресу. с ним уютно и приятно, и он не отягощен церковными постулатами. еще он юн и красив, никогда не навязывается, в нем бурлит жизнь, и он пахнет сицилийскими цитрусами.

от размышлений о ленни и фредди голова марио становится тяжёлой и горячей, и он оправляет воротник свитера. сколько раз он уже унижался, и сколько раз ему еще предстоит унизиться, пока гутьеррес его не примет? бернардо добр и сострадателен, но ровно до момента, где начинается ответственность.

— если я впущу тебя сейчас, то... потом тебе будет еще более одиноко.

марио улыбается нервно, открывает рот, желая возразить, ища слова.

— но, бернардо, постой... — не успевает, дверь уже закрыта. не на замок, и можно было бы войти без приглашения, а будь там замок, просто выломать ее, но такая победа будет хуже проигрыша.

— ваше высокопреосвященство, я не могу вас впустить.

— гутьеррес... — и снова марио молчит, и снова дверь закрыта.

с каждым разом стучать в эту дверь все труднее, и марио стоит перед ней по часу, а иногда и того больше, и душно-сладкий парфюм, нанесённый перед очередным визитом к кардиналу, успевает выветриться наполовину. марио чувствует отчаяние, разливающееся по его полуобнаженному телу, и у этого отчаяния есть образ — бернардо, скрючившийся на полу по ту сторону двери. они по несколько десятков минут слушают дыхание друг друга, прежде чем ассенте отважится постучать, и с каждым разом его стук становится короче и тише, и марио боится, что бернардо не впустит его прежде, чем стук не превратиться в умоляющий скребот. умолять вообще не в природе ассенте, но по вине гутьерреса с ним много чего происходит впервые.

худшим наказанием для ассенте стал тихий вздох гутьерреса, который тот издал, прочтя новые правила, введенные ассенте. вздох печальный, с жалобным упреком, не осуждением. гутьеррес единственный, кто понимает марио, наверное поэтому и боится его, как огня, никогда не позволяя переступить порог своих покоев. гутьеррес знает, как ассенте одиноко, и боится, что, стоит ему сломаться, и это одиночество отравит его самого еще больше, чем отравляет слепое смирение и алкоголь. гутьеррес боится быть спасательным кругом.

марио тоже понимает бернардо. понимает, что, признайся он в своих ошибках, приняв себя, прекратив сковывать собственные руки цепями отрицания природы, все было бы иначе. или не было бы? может, он просто не нравится бернардо. может, дело не в том, что он гниёт изнутри. может, он просто недостаточно молод, или недостаточно красив, или слишком высокий, или его плечи слишком широкие... а может, дело все-таки в том, что марио не способен полюбить себя, и потому продолжает давить все вокруг, наступать на горло себе, окружающим, и бернардо тоже. он не хочет быть единственным несчастным, но разве можно признаться в этом даже самому себе?

гутьеррес пусть и пьёт, чтобы забыться, но всё же не лжёт самому себе, и другим тоже. марио хотел бы так же, но не понимает, как это возможно.

чем дольше бернардо отказывает, тем больше невидимые руки власти ассенте душат его, как и других священников, награжденных этим даром или проклятием природы. только марио нет дела до других, его манит лишь бернардо, но марио не умеет говорить, не умеет облечь свои чувства в слова, объясниться. и прекратить душить он тоже не умеет, сцепляя руки все сильнее, сильнее, сильнее, в глубине души надеясь, что последним вздохом гутьерреса станет согласие. и не может спать по ночам, все думая о том, что согласия никогда не будет, и марио так и не сможет, не успеет сказать бернардо, как сильно и по-настоящему он влюблён,

и от этого ему ещё более одиноко.