эмо

Руслан Тушенцов, семнадцать лет, черная челка, спадающая на глаз, будто тяжелый занавес, скрывающий что-то очень важное. Лицо — вечно хмурое, будто отражение пасмурного неба над промзоной их городка. Он стоял на краю плоской крыши пятиэтажки, и ветер трепал его черные волосы, пытаясь, но не в силах откинуть ту самую челку.

Рядом, прислонившись спиной к вытяжной трубе, сидел Коля Ромадов. Шестнадцать. Его волосы были такого же смоляного оттенка, но на самых кончиках, будто легкое, стыдливое пятно зари на ночном небе, светился нежный розовый. Он что-то напевал себе под нос, глядя в запыленный горизонт, где угадывались силуэты заводских труб.

– Опять эти голуби, – сквозь зубы процедил Руслан, кивая на стаю, шумно взлетевшую с соседней крыши. – Суетные. Как все.

Коля не ответил. Он просто подошел, встал сзади и обнял Руслана за талию, прижавшись щекой к его черной футболке с именем какой-то давно забытой группы. Хмурое лицо Руслана дрогнуло, уголки губ почти, почти потянулись вверх, но он поймал себя и лишь нахмурился еще сильнее, делая вид, что это ветер такой навязчивый.

– У тебя дома никого? – тихо спросил Коля, его дыхание было теплым пятном на спине Руслана.

– Родители на дачу уехали. До воскресенья.

Это был их код, их пропуск в единственное место, где можно было не хмуриться. Где хмурость превращалась в тихую, сосредоточенную нежность.

Квартира Руслана пахла старой пылью, мамиными духами и остывшим чаем. В комнате, заставленной гитарными педалями и коробками с кассетами, они скинули тяжелые ботинки. Включали магнитофон. Из колонок хрипло лилась «Кино» или «Ю-Питер», что было под рукой. Музыка заполняла пространство, делая его своим, безопасным.

Они ложились на потертый ковер, сплетаясь в одну позу, отточенную до автоматизма. Руслан на спине, Коля — наполовину на нем, головой на его плече, нога закинута на ногу. Розовые кончики волос смешивались с черными прядями Руслана на подушке.

Молчание между ними было не пустым, а густым, значимым. В нем звучала музыка, бились сердца, шуршали мысли. Пальцы Руслана, длинные и бледные, медленно водили по спине Коли, ощущая под тонкой тканью майки каждый позвонок.

– Сегодня опять этот учитель истории пристал, – вдруг сказал Руслан в пространство над головой, где висела люстра с пожелтевшими стеклянными подвесками. – Говорит, «Тушенцов, убери волосы с лица, а то ты как девка». Придурок.

– А ты что? – Коля приподнял голову, его темные глаза, подведшиеся черным карандашом, смотрели прямо в душу.

– А я ничего. Посмотрел на него. Просто посмотрел. Он отстал.

Коля ухмыльнулся, и это было редкое, как солнечный луч в ноябре, событие. Он дотянулся и поцеловал Руслана в уголок упрямо сжатого рта. Сначала один раз, потом еще. Поцелуи были их языком. Ими они говорили то, что никогда не произнесли бы вслух: «Я здесь», «Мне тоже больно», «Ты не один».

Челка наконец упала с глаза, и Коля увидел весь его взгляд — усталый, ясный, беззащитный. В этом взгляде не было вечной хмурости. Была просто усталость от мира за окном и тихая радость от мира здесь, на этом ковре, где их двое.

Позже, когда стемнело, они забрались на подоконник, курили одну сигарету на двоих, глядя на редкие огни в панельных коробках напротив. Плечо к плечу, мизинцы сплетены.

– Завтра на крышу? – спросил Коля, выдыхая дым в стекло.

– Конечно, – Руслан взял у него сигарету. Его лицо в полумраке снова стало хмурым и отрешенным. Но Коля-то знал. Знает, что под этой хмуростью, под черной челкой и черной тканью скрывается тепло. Их общее, маленькое, хрупкое и бесконечно стойкое тепло, которое жило на скучных крышах и в комнате с ковром, пахнущим пылью и духами.

И этого было достаточно. Для девяностых.