ээм

Владимир просыпается не от звонка будильника, а от запаха хлеба. Прямо как в плохом фильме про «начать новую жизнь»: у него болит спина, у окна сидит голубь, а где-то внизу печёт булки монахиня.

Он даже не помнит, как сюда попал. Последнее, что вспоминается — шумные ступеньки, дверь с ржавой ручкой, и Матвей, который сказал: «если я сейчас не лягу, я убьюсь». Ну и ладно. Владимир подумал, что если умрёт где-то на сене под крестом — это будет красиво. И лёг.

А теперь он тут. Где-то между деревней, которой не существует на картах, и жизнью, которой у него давно не было.

— Ты встал? — голос у Матвея не сонный, а какой-то… слишком ясный для такого утра. Он сидит у окна, пьёт чай, одет в серую кофту, которую Владимир точно у него не видел. — Пошли вниз. Там завтрак.

— Это где мы?

— Монастырь, Володя. Буквально.

— Серьёзно?

— Угу.

Матвей пьёт чай так спокойно, будто каждое утро начинает с рассвета и молитвы. Владимир ещё не проснулся, а он уже как будто причастился, исповедался и духовно возродился. Сидит себе, как ангел из рекламных листовок.

— Мы чё, сбежали в монастырь? — Владимир трёт глаза. — Ты совсем поехал?

Матвей не отвечает. Он кивает на дверь — и Владимир, почесав затылок, идёт за ним, босиком и немного злой. Но не очень. Просто не любит просыпаться рядом с людьми, которые выглядят так, будто их жизнь внезапно обрела смысл.

Они должны помогать. Это условие. Один ночлег — один день работы. И никакой ереси.

Матвей таскает мешки с мукой, Владимир расставляет свечи. Сначала он ржал, конечно: «мы что, в фильме ужасов?», но потом устал ржать, уронил одну свечу, получил взгляд от сестры Агнессы, и резко стал серьёзным.

Сестра Агнесса — как снежная буря в человеке. Седая, высокая, взглядом может сбрить грехи. С первого же часа определила: «этот — балабол и суетный», — и теперь гоняет Владимира, как мальчишку в церковном кружке.

— Ты реально не хочешь домой? — спрашивает он Матвея вечером. Они сидят на лавке возле колодца, курят (тихо, чтобы не видели), и смотрят, как один из послушников кормит кур.

— А куда? — спокойно отвечает Матвей. — Там всё одинаковое. А здесь хотя бы… по-другому.

Владимир думает, что это самая матвеевая фраза за весь их год знакомства. По-другому. Никаких объяснений, никаких историй. Просто «по-другому».

Он хочет спросить — зачем он сюда приехал? Что у него случилось? Почему он так странно на всё смотрит?

Но не спрашивает. Потому что в это чертово тихое место вопросы приходят не чтобы их задать, а чтобы с ними жить.

У Владимира начались сны. Сначала — обычные. Потом — странные. А потом в одном из них он видит, как стоит в храме, и всё вокруг в золотом свете, и Матвей говорит ему: «Ты должен понять». И исчезает.

Владимир просыпается в холодном поту. Смотрит на руки — будто держал что-то. Крест? Свечу? Ладонь?

Он идёт на кухню, пьёт воду прямо из кружки сестры Агнессы (потому что назло), и сидит на лавке, пока не рассветает.

Когда к нему выходит Матвей, тот только и говорит:

— Я тоже вижу.

— Что?

— Сны.

И всё. Как будто это нормально.