его нежное солнце.

Про деток богатеньких родителей обычно говорят, что у них корона не снимается, даже не попытавшись узнать их ближе – мол, передавила все мозги, сплющила голову, оттого и тупы, как пробка. Многие так считали – не догадывались, что корона Оливера это лишь иллюзия, которую видят они, тень его отца, которая неизменно следовала за ним и обдавала спину леденящим напоминанием, что скрыться, сбежать не выйдет.

Настоящую корону на него своими руками осторожно надевал Леон, каждое лето, когда им наконец представлялась возможность встретиться. Идя к нему, на знакомую пустынную полянку, Оливер чувствовал себя оборванцем, который несется через дома куда глаза глядят, лишь бы скрыться от настигающей его полиции, которая так и торопится сомкнуть руки на его горле и задушить. Но стоило Леону оказаться рядом – он тут же становился самым прекрасным и справедливым королем, чья корона была легче пера, но украшена сотней переливающихся драгоценных камней.

И каждый раз свою корону Оливер медленно снимал, чтобы разделить ее с Леоном – ему уже не хотелось быть королем, не хотелось быть всесильным и всемогущим, не хотелось власти и мести. Здесь, именно на этой поляне, тень отца неизменно отступала, убирая свои цепкие руки, и наверняка тряслась от злости, наблюдая за тем, как он бросается на шею своему возлюбленному – а может и вовсе растворялась к чертям, не сумев заслужить права находиться в священном месте, слишком чистом и светлом для нее.

Оливер всегда шутил, что их встреча – судьба, а потом, после недолгого молчания, добавлял, что эта судьба, вероятно, слишком жестока. Может быть и правда сожалел, а может делал это ради того, чтобы Леон нежно зарылся ему в волосы и позволил лечь на свои колени головой. Пригреться там и больше не думать об этом – «Пожалуйста, Оли, я не могу смотреть на тебя, когда ты выглядишь так печально». Оливер улыбался – не по команде, а потому что Леон в моменте становился таким нежным, что сердце щемило, и это не могло не вызвать улыбку. Но и врать себе было невозможно.

Печаль все равно останется в глубине груди навсегда, цепляясь за душу острыми орлиными когтями.

Вряд ли на территории парка можно было курить, но Оливер ждал совсем рядом с забором, стряхивая пепел за его прутья. Теоретически, там ведь уже не парк и он не навредит ни одному редкому растению, кои тут были на каждом шагу. Это, пожалуй, единственная причина, по которой отец так легко отпускал Оливера сюда, когда они приезжали в город на лето – достаточно было сделать вид, что он невероятно заинтересован природой и ботаникой, и оправдание приходило само собой. Можно было бы вовсе сбегать молча, но на десять удачных раз обязательно придется один неудачный, и тогда любым встречам с Леоном придет конец.

Тем, по которым он изнывал весь год, и которые были единственной причиной так рваться сюда каждое лето. Тем, которые приходили ему в снах едва ли не каждую чертову ночь – Оливер всегда чувствовал себя слишком, слишком влюбленным, чересчур, чрезмерно, до боли в сердце, до сломанной души, до желания бросить все и просто-напросто сбежать, сбежать туда, где у него нет ничего, кроме одного-единственного человека. Может быть поселиться в этом самом национальном парке, спать среди растений из красной книги, но зато видеться с Леоном каждый день.

Из пальцев сигарету отбирают нагло и уверенно. Оливер даже теряется – думает, что поймали, что кто-то из работников уже давно наблюдает за ним, плавающим в своих мечтах, и вот наконец понял, что выразительный взгляд не работает, и решил подойти, чтобы отчитать официально. И местная рабочая форма, первой попавшаяся на глаза, заставляет отшатнуться – а потом замереть в неловкой позе, потому что взгляд натыкается на до боли знакомое лицо.

У Леона выразительный прищур, такой мягкий, нежный, с небольшой забавой от реакции Оливера, изящные пальцы, зажимающие украденную сигарету, и тонкие губы, меж которых струится дым. Успел затянуться, пока Оливер осознавал происходящее, уловил, что с прошлого раза – с прошлого года – сигареты и не изменились, все те же ментоловые, которыми он сам однажды поделился во время их первой встречи, прямо здесь, где курить нельзя, но если вдруг очень хочется, то можно. Это мило – но мысль об этом он не успевает додумать, потому что Оливер бросается ему на шею и вжимается в губы.

В этом поцелуе – тысяча ночных сообщений «однажды мы съедемся», «когда я приеду, я обещаю целовать тебя часами», «все пройдет, мы будем рядом» и самое болезненное «я скучаю», которое Оливер так часто писал, заливаясь тихими слезами, а Леон всегда делал звук уведомлений в их чате громким, чтобы даже посреди ночи от него проснуться и утешить, о чем никогда не говорил, чтобы Оливер не дай бог не стал бояться разбудить. Быть может, такие частые совпадения уже стали подозрительными, но главное, что Оливер писал, писал каждый раз, когда ему было плохо, а Леон мог всегда быть рядом, если не физически, то хотя бы морально.

Оливер целует отчаянно, потерянно и одновременно счастливо, крепче обнимает за шею и едва не роняет Леона на землю – вместо этого прижимает к прутьям забора, лишь бы не дать отстраниться, не дать прервать этот поцелуй, заставить жаться ближе, трогать, целовать. Сигарета оказывается на земле за забором – немного позже, когда им придется разойтись, Леон обязательно попросит Оливера пройти мимо этого места с другой стороны, чтобы поднять ее и выбросить в мусор, а Оливер в ответ потребует, чтобы Леон ждал его тут, и конечно же попробует украсть еще один поцелуй через забор, но только заставит смеяться с попыток просунуть между прутьями лицо. Сейчас Леон пользуется моментом, чтобы запустить пальцы в волосы Оливеру – жидкое солнце, которое сияло так ослепительно и горячо, но отчего-то не растекалось. Возможно потому что Оливер сам по себе нежное, яркое солнце, сбежавшее с небес только ради Леона.

И Леон просто не имел права предать его.

Он обвивает за талию, успокаивающе гладит по спине – молчаливо дает понять, что все хорошо, что он здесь, он рядом, почти так, как они этого и хотели. Почти – потому что не навсегда, но это только пока что. Ведь Леон обещал – обещал каждый раз, когда они созванивались, каждый раз, когда всхлипы Оливера в трубке тихо ловил, обещал и не мог это обещание не исполнить.

Не когда на его губах снова теплятся нетерпеливые, немного соленые и такие нуждающиеся поцелуи Оливера.

— Тише, тише, Оли, — шепчет тихо, но от такого нежного прозвища Оливера прорывает еще больше – он крепко обнимает Леона за шею, утыкается ему в плечо и всхлипывает, впиваясь пальцами в кожу бесконтрольно.

— Я скучал... Правда скучал, — шепчет в ответ, и медленно опускается вместе с Леоном на траву, лишь бы забраться ему на колени, в его объятия, сжать ткань форменной футболки и вдохнуть знакомый запах, от которого сердце сжималось.

Только здесь Оливер чувствовал себя по-настоящему живым – объятия Леона были для него всем, миром, воздухом, жизнью, всем, что нужно не для счастливого существования, просто существования. Каждый раз, когда они разлучались, в груди что-то трескалось, а прямо сейчас эта трещина срасталась вновь – когда Леон так нежно гладил его по спине, выводя на ней одному ему понятные узоры, целовал в макушку, целовал скулы, целовал все, до чего только дотягивался. Укрывал своими крыльями, белоснежными и огромными, которые Оливер так любил, в существовании которых был уверен, пусть и не видел их лично. Такие ангелы, как Леон, всегда прячут свои крылья от мира, от каждого, даже самого близкого, чтобы рассказать об этом в самый важный, сокровенный момент, а до этого только обнимать, скрывать и дарить незаметную заботу. Оливер не нуждался в том, чтобы ему что-то говорили или показывали – главное, что он знал, и не мог ошибаться, потому что только ангел был способен успокаивать одними словами и тянуть руки через время и пространство, чтобы стереть слезы со скул, только ангел мог обнимать так нежно и бережно, в момент заставляя чувствовать себя до боли любимым.

После десятков поцелуев с привкусом сигарет, после сотни прикосновений к каждому сантиметру тела, до которого вообще было возможно дотянуться, после тысячи бессвязных слов, перебивая друг друга и тихо смеясь с этого в унисон, Оливер берет в ладони лицо Леона и гладит его большими пальцами. Под ними, кажется, ощущается влага, пусть и не видно, чтобы Леон плакал – быть может, сам Оливер просто замочил все, что только мог, но больше плакать не хотелось, только нежно улыбаться.

И оставить еще один поцелуй в уголке губ. И второй – на кончике носа. А третий Леон уже ловит своими губами.

Слизывая привкус ментолового дыма, он качает головой.

— Долго меня ждал? — спрашивает тихо, накрывая руки Оливера своими и прижимая их к своему лицу, а Оливер качает головой, не скрывая нежности во взгляде.

— Ммм... примерно половину сигареты, — улыбается уголками губ, скашивая взгляд туда, куда эта самая сигарета и улетела.

— Сигареты, которая была тебе интереснее, чем я, который должен был к тебе прийти? — шутит Леон, и Оливер так забавно вскидывается с искренне возмущенным взглядом, крепче прижимая его к себе.

— Я просто задумался! — ворчит так забавно, сдувая с лица упавшую на него прядку волос, а Леон нежным жестом вовсе убирает ее к остальной копне. — О том, какой ты у меня хороший, как я по тебе скучаю и как хорошо, что мы вот-вот встретимся...

Леон смеется. Мелодично, переливчато, складывая ноги удобнее, чтобы Оливеру было комфортно на них сидеть, и обнимает его за талию руками. Его солнце осталось все таким же солнечным и сияющим, каким было ровно год назад, на этом же самом месте.

Время от времени Леон искренне боялся, что однажды Оливер затухнет, однажды вечное расстояние и слезы доведут его до ручки, но каждый раз он становился лишь красивее и светлее.

Его нежное солнце.

— А ты все еще куришь те сигареты, — тянет тихо, глядя Оливеру в глаза, и Оливер улыбается, зарываясь ему в волосы и ероша такую идеальную укладку.

— Конечно. Они мне всегда напоминают о тебе.

— А обещал, что бросишь...

Оливер отводит взгляд лишь на пару мгновений, тушуясь – а после снова возвращается к лицу Леона и почти касается лбом лба.

— Только когда ты сможешь заменять каждую сигарету своими поцелуями, — улыбается, а Леон только закатывает глаза, самостоятельно прижимаясь к его губам.

Он обязательно сможет делать это скоро.