дыра в стене

в стекле двери мелькнуло отражение, которое не совпадало с моим движением: программа дала сбой. я устроил себя на подоконнике — там, казалось, меня сложнее будет достать. разложил рядом две книги, подушку для спины и фотографию. фотографию с его черно-белым изображением. каждый раз, когда смотрю на нее, сталкиваюсь с болью в сердечной мышце. эта боль помогает мне испытывать сочувствие к его маленькой ограниченной жизни.

я снова затерялся в этом взгляде и не заметил силуэт в дверном проеме. 

— тебя зовет доктор. и слезь с подоконника. — бросил санитар и исчез. с первого дня он точит на меня зуб, а у меня нет своей точилки. 

я вернул подушку на место, спрятал фотографию под подоконник, поправил пижаму и вышел в коридор. по дороге заметил в стене новую дыру — кто-то снова развлекался. здесь это называют скукой. 

— доктор?

— здравствуй, Илан. проходи, присаживайся. как ты себя чувствуешь?

— как герой своей книги. ничего не чувствую.

— это маловероятно, — сказал он мягко. — у вас разные болезни.

— а чем болен я?

он не ответил. как всегда. вопросы, вопросы, вопросы — голова помойка: в ней все вперемешку, и выбросить ничего нельзя. разговор отнял у меня полчаса жизни. вернее — полчаса наблюдения за чужими жизнями. 

последним был мой вопрос:

— он не придет сегодня, да? 

— только если ты попросишь.

— спасибо.

слова вышли пустыми; после слов вышел и я.

момент, как добирался до своей палаты, исчез из памяти — как внезапно удаленный чат у обоих пользователей. жаль, что я так же не мог исчезнуть без следа.

я вернулся в свой маленький угол и решил, что сегодня буду спать здесь: в позе эмбриона, с фотографией у сердца. а он? в какой позе будет спать он? удосужусь ли я чести стать его ночным напоминаем. может, я всплыву у него где‑то между полувздохом и поворотом на другой бок. может, он машинально потянется к пустоте рядом и ничего не почувствует. ночь умеет стирать лучше любых слов — не спрашивая, кто был важен, а кто просто оказался рядом.

я закрою глаза, будто это выход, но система снова перекинет меня сюда.

без уведомлений.

без права на не сейчас.

утро загрузится молча, как обновление, которое никто не ждал. я проверю себя на наличие — пульс, дыхание, имя. все будет на месте, кроме нас. меня тошнит от этой версии реальности. мне тошно просыпаться без тебя.

вернись.

вернись.

вернись.

верни мне нас.

ты — чертов кусок дерьма. зачем ты это сделал? что со мной было не так?

ненавижу тебя.

ненавижу.

ненавижу. ты слышишь? 

я повторяю это, как мантру, пока слова не теряют вес. чем больше яда — тем тише он действует.

потом — укол в мышцу, и ненависть снимают, как боль: быстро и без согласия.

санитар молча перекладывает мое тело на кровать, накрывает пледом. его руки пахнут антисептиком. не Его руки. не те, что мне нужны.

— пусть доспит свой мизер, — говорит кто‑то за дверью. — мальчишка почти не спит.

глаза закрываются, мозг отключается, подключаешься Ты.

ты сидишь на краю кровати, такой же, как в тот день, когда подписывал бумаги. аккуратный почерк, ровное дыхание. любовь, доведенная до подписи.

это для твоего же блага, — сказал ты тогда.

люблю, когда меня предают с такой заботой.

в палате четыре стены и одно окно, которое не открывается. за стеклом — жизнь, где ты свободно ходишь, ешь горячую еду, целуешь кого‑то, кто не я.

я считаю плитки на потолке, чтобы не считать дни без тебя. иногда мне кажется, что если я буду достаточно тихим, достаточно послушным, меня выпишут обратно в тебя.

как в дом.

как в тело.

но ты оставил меня здесь — среди мягких углов, расписаний приема таблеток и людей, которые разучились скучать по конкретным именам.

а я не разучился.

я произношу твое имя губами, когда никто не видит. оно царапает горло.