дружба это пиздец

Горький вкус антидепрессантов вяжет язык, даже сводит скулы. «Ингибитор обратного захвата серотонина», — как-то так Фёдор называет эту панацею от всех моих бед. Забавно, словно маленькая капсула, едва с фалангу мизинца, сможет избавить меня от панических атак посреди ночи, когда тело обдаёт холодным потом, а лёгкие словно рвёт изнутри. Или, может, это научит меня контролировать свои эмоции? Тогда я смогу сохранять ясный разум в тревожных ситуациях и наконец перестану так часто ошибаться. Интересно, какие таблетки пьёт сам Достоевский? Должно быть, не одни, с его-то спокойствием.

А может, они наконец избавят меня от постоянного чувства одиночества? Избавят от мыслей, что мне в его жизни не место. Вернее, нет места в жизни кого-либо, что мне хорошо бы наложить на себя руки и наблюдать за миром сверху, оберегать от всех бед своих близких.

Врач, выписывающий мне эти лекарства, обещал какой-то подобный эффект, но врачам я не верю уже давно. Наверное, с момента, когда бородатый дядя в белом халате назвал мою любовь отклонением. Отклонением от нормы, какая глупость! Откуда знать этому старому хрену, что такое норма? Кто вообще наделил себя полномочиями решать, что такое норма, а что — отклонение, какое должно быть эго у такого выродка?

Но это всё мысли. Сейчас таблетка дойдёт по пищеводу до желудка, впитается в стенки, и наконец разольётся знакомая пустота, а в голове станет тихо. Мысли больше не будут путаться, навязчивые идеи перестанут вытеснять всё остальное.

---

— Зависит от того, насколько далеко ты готов зайти в этом.

Николай вопросительно выгибает бровь, встряхивая растрёпанной макушкой.

— Зайти в чём?

Осаму многозначительно хмыкает, перекатывается на локтях и подтягивается вверх, чтобы быть с собеседником на одном уровне. Теперь его волосы такие же всклокоченные, наэлектризованные трением о подушку. Он проводит по ним рукой, будто пытается собрать статику, потом уже ехидно накручивает кудри на палец.

— Твоё «безумие» и «голод» зависят от того, на что ты готов пойти, чтобы себя удовлетворить. Сам подумай, что плохого в дружеских объятиях, если так хочется?

Коля закусывает губу, глядя в потолок. Нога, свисающая с края кровати, тревожно стучит по ковру, пятка отрывается от поверхности, ещё и руки чешутся. Действительно чешутся — такое бывает, когда энергия ищет выход. Таблетки помогают слабо, нервные тики продолжают смущать окружающих. Пожалуй, всех, кроме Осаму. Неудивительно, ведь именно он порекомендовал обратиться к врачу.

За последний год совместной жизни Дазай, пожалуй, на самом деле стал самым близким другом. Не то чтобы этот человек внушал доверие, но, во всяком случае, понимал с полуслова, распутывал мысли, даже вот посоветовал мозгоправа. Ходил ли сам Осаму к такому? Коля не знал. Но что-то подсказывало, что его близкий друг не тот, кто готов открывать своё нутро каждому встречному. Даже льстило, ведь ему-то открыл!

— Поверь, я бы не обсуждал это с тобой, если бы мне хотелось, как ты выразился... «дружеских объятий». — Коля морщит нос, поджимая и вторую ногу. Как это называется? Синдром беспокойных ног? Синдром беспокойного мозга звучит гораздо ближе к правде.

Осаму снова издаёт какой-то непонятный, хихикающий звук и, отпустив наконец свои волосы, тянется к клавише ноутбука. Хлопает крышкой, погружая комнату почти в полный мрак, если бы не лампочка, горящая на кухне. Впрочем, её света едва-едва хватает, чтобы различить силуэт.

— Тогда что именно ты хочешь обсудить? — спрашивает он, лениво потягиваясь, снова откидываясь на подушки спиной. Подушки, к слову, не его, и кровать тоже. У Фёдора кровать гораздо мягче, чем у них двоих, и неудивительно — копил ведь с каждой зарплаты, экономил на еде, чтобы купить себе этот ортопедический матрас. Каково же будет его удивление, когда по приезде из родительского дома он обнаружит пятно немалых размеров от дазаевского какао.

Ведь Фёдор терпеть не может, когда берут его вещи, пользуются его кружкой, лежат на его кровати, расчёсываются его расчёской и остальные наглости, касающиеся личного пространства. Коля знает это ещё с детства — сидя за одной партой в школе, он даже с ним учебником делился не без капризов, а с остальными тем более. Но у Дазая словно был карт-бланш на свинство в его отношении. Да, первое время Фёдора подбешивала эта фамильярность, но подозрительно быстро он начал махать рукой и пожимать плечами на ехидный взгляд коньячных, пакостных глаз.

— Как тебе это удаётся? — спрашивает Коля, наконец отрывая взгляд от тёмного пятна на кровати.

— М? Ты о том, как мне удаётся быть таким растяпой и в то же время заядлым сердцеедом? Как грубо, Коля, я ведь не спрашиваю, как тебе удаётся...

— Нет, я не об этом.

Быстро тараторит Яновский, возвращая тему. Нет, не раздражает, просто не хочется, чтобы Осаму снова сводил всё к юмору. Такой удачный вечер для этой темы, совсем не хочется от неё отступать. При Достоевском говорить о таких вещах не шибко хочется, хотя знакомы они гораздо дольше, и сам Фёдор не уступает Дазаю в способности переводить его мысли на человеческий. Просто... просто не хочется обсуждать это именно с ним.

— Я о том, что объятия совсем перестали помогать. Хотя раньше, кажется, становилось легче.

Дазай задумчиво кивает, переводя взгляд на свои пальцы. Будто и правда что-то видит в этой темноте. Поддевает собственный ноготь, щёлкает и снова смотрит на нерешительного друга.

— Ты можешь не ходить вокруг да около. Тебе хочется конкретно с ним? Конкретно его? Или не принципиально?

Щёки немного теплеют, но он не отворачивается. А хочется! Откуда Осаму знать, про кого идёт речь? Как он может догадаться, ведь об этом не шло и речи? Коля абсолютно не даёт поводов, даже намёков. Не давал за весь год, может теперь сдаёт позиции?

— Не принципиально, — резко отрезает он развитие этой темы в слишком личном направлении. Дазай лишь поворачивает голову, моргает, как сова. — Совершенно нет. Когда терзает голод, ты не думаешь, с чьих рук кормиться и что есть, это вторично.

— Ты ел бы с моих?

От этой наглости Яновский аж дёргается, но в этот раз щёки не краснеют. В голове крутятся какие-то шестерёнки и, кажется, наконец встают на место.

— Если бы ты предложил, то...

— Я предлагаю. Поцелуй меня, если шибко хочется, Коля.

Кажется, он действительно понимает. Понимает всю суть проблемы, ведь Николай согласен. Согласен, даже не раздумывая о моральной составляющей, когда сердце принадлежит одному человеку, а тело отрицает эту принадлежность. Телу плевать, кто, как и с кем, оно звучит гораздо громче сердца. Оно просит рук, и уже не столь важно, чьих именно, ведь о тех самых даже думать глупо.

— Ты не пожалеешь?

— А ты?

Да чтоб Осаму Дазай под землю провалился с такими вопросами. Пожалеет, ой как пожалеет. Другой вопрос — а что более страшно? Сожаление о поцелуе с лучшим другом или сожаление о том, что лезешь в жизнь человека, совершенно тобой незаинтересованного? Сожаление о том, что выбрал одиночество и страдания от невзаимности, вместо попытки приглядеться к другому. «Плевать», — говорит себе Коля каждый раз, соглашаясь на сомнительную авантюру. Предательство? А не предательство ли со стороны Достоевского играть в шахматы ночи напролёт и разрешать пить из своей бутылки человеку, с которым он едва знаком, когда под боком есть Коля Яновский вот уже как восемь лет?

Ни секунды больше не медля, Николай поднимается на колени и за пару движений оказывается на нем, усаживается дорогому другу на бёдра. Снизу раздаётся приглушённый, но довольный смех, руки ложатся на пояс и скользят к спине, гладят поверх футболки.

— Ещё не передумал?

— Ни в этот раз. — Яновский снова почти отчеканивает, смотрит как-то строго, прежде чем наклониться.

Губы у Осаму сухие. Он даже не удосужился облизнуться, оставил эту возможность Коле. И тот действительно делает всё сам — сначала целует нижнюю, проводит языком по верхней. Только когда тот давит ладонью на выступающие позвонки и тянет за косу, Николай сплетает языки.

Дазай позволяет целовать себя так, как Коле нравится, гладит то по спине, то по напряжённым рукам, глаза прикрывает.

Почти одобрительно. Словно с губ в горячий поцелуй вот-вот сорвётся: «Молодец, Яновский, сделал правильный выбор».