дрессировка

Чонгук своё непослушание никогда не оправдывал, не выдумывал глупые причины и не пытался вести себя иначе — он был таким изначально. Как только они с Тэхёном перешли от затянувшейся дружбы и ухаживаний  к отношениям, в которых оба любили как в последний раз, отдаваясь безумным чувствам и принимая всех тараканов друг друга, он больше не притворялся. Не то чтобы он делал это раньше, но стал позволять себе больше, не боясь осуждения или скользящего по спине ледяного взгляда, не сулящего ничего доброго. 

Вот и сейчас, когда такой простой приказ был нарушен, Чонгук, вместо того, чтобы упасть на колени и молить о прощении, придумывая нелепые оправдания своему проступку, вздёргивает нос и смотрит на Тэхёна с вызовом. В искрящихся весельем глазах так и читается: “Что ты сделаешь в этот раз? Сможешь обуздать меня или проиграешь в очередном раунде нашей игры?”.

Тэхён вдыхает через нос и выдыхает через рот, но взгляда от Чонгука, так гаденько улыбающегося, не отводит. Это как укрощать дикого зверя — нужно всегда смотреть в глаза тигру, к которому заходишь в клетку. Пусть Чонгук и не тигр, а просто мальчишка, любящий играть на его нервах, с ним работает та же схема.

Чонгук чувствует, как воздух в коридоре сгущается, как колени слабеют, и медленно, но уверенно Тэхён ведет его в этой игре, не применяя грубой силы до последнего. Бывало, Чонгук сдавался, безропотно подчиняясь, но не сегодня. 

— Ты так хорошо себя вёл последнюю неделю, малыш. Неужто не с той ноги сегодня встал? — Тэхён обводит взглядом гостиную, будто ищет, что можно применить, не уходя далеко в спальню, ведь Чонгук без надзора запросто может выкинуть ещё что-нибудь — уже проверено. Пресекать такие вспышки своеволия лучше на корню и без лишних эмоций, которых тот так жаждет. 

По лопаткам Чонгука пробегают приятные мурашки, а ноги немеют от переизбытка эмоций. Он рвано дышит, хочет впитать каждое слово не только слухом, но и телом. Хочет довести Тэхёна до грани, когда мольбы уже не спасут, а всякая попытка остановить наказание будет пресекаться резким, но желанным “Я только начал воспитательный процесс, дрянь ты такая”. 

— Вообще не с той, — Чонгук поднимает ногу и показывает на правую. — Обычно я встаю с левой. 

Внутри у него сгусток противоречивых эмоций. Страх сменяется ликованием, а ступор — возбуждением, когда Тэхён подходит вплотную и возвышается над ним на две головы, с прищуром глядя в глаза. 

— Думаю, достаточно, — отрезает Тэхён, и это звучит как “Лучше бы ты прямо сейчас заткнулся, Чонгук, и с опущенной головой убежал в комнату, где уже заждались игрушки — плюшевая сова с большими блестящими глазищами и метровый кролик, который обычно используется вместо подушки”. 

Конечно, это означает немного другое. Тэхён бы ни за что и никогда не прогнал своего малыша таким образом, но как звучит — резко, холодно и отстраненно. Будто каждое следующее слово может стать для Чонгука последним. 

Вот только язык прямо-таки чешется. Приходится его прикусить, чтобы не сболтнуть лишнего. Здесь главное — раззадорить, поджечь фитиль, а не брызгать водой на раскаленное масло на сковороде, провоцируя вспышку гнева Тэхёна, который в таком состоянии может действительно наказать, а не просто позволить себя довести. 

 Чёрт с ним! Если полыхнёт, то так тому и быть.

— Вы так думаете? Правда? — Чонгук безуспешно пытается проглотить смех и затормозить истерику из-за своих искрометных шуток, от которых только ему и весело, судя по Тэхёну, который уже давно не улыбается. 

— Мелкая, — Тэхён с ледяным спокойствием хватает его за ухо, — сука.

Чонгук знает, когда Тэхён доведён до грани. Он немногословен, ещё чуть-чуть — и пойдёт за тем ужасным кожаным ремнем без обработки, после которого вздутые полосы на смуглой коже не сходят днями, а сидеть получается только на мягких подушках. Все, что скажет Чонгук, может обернуться против него, любой косой взгляд будет воспринят как хамство. Вот тогда нужно заткнуться и сделать это вовремя. 

У Чонгука никогда не получалось. Не то чтобы он старался держать себя в руках или задумывался о последствиях. Напротив — они ему нравились. Последствия. 

Чонгук приходит в себя и наконец чувствует пол под ногами, когда его отпускают, а ухо перестают сдавливать до красно-белых пятен на коже. 

— Сейчас ты разденешься, — Тэхён спиной отходит к креслу в гостиной и садится, не разрывая с Чонгуком зрительного контакта. — Разденешься и как послушный мальчик будешь вымаливать прощение за свой поганый язык, пока трёшься членом, яйцами и задницей о мою туфлю.  

Чонгук выдыхает что-то похожее на “фух”, потому что готовился к худшему, а это… Это джекпот. Он ожидал чего-то больше похожего на наказание: лишения сладостей на пару-тройку дней, стояния в углу после приятной болезненной порки или, в конце концов, запрета вообще прикасаться к Тэхёну. Этого бы он точно не выдержал, взвыл бы уже к вечеру, ластясь нашкодившим котёнком к любимым крепким рукам. 

Для Чонгука, жаждущего внимания, происходящее — это сладкое, тающее  на языке удовольствие, но никак не наказание. 

Вот только Тэхён, не сводящий с него соколиного взгляда, совершенно так не думает. Дождавшись, пока Чонгук разместит ягодицы и член на его туфле и тихо проскулит от давления грубой холодной кожи, он выдыхает первое, бьющее точно в цель замечание, от которого Чонгук замирает, а щёки его в миг наливаются краской стыда.

— Тебе так мало моего внимания, что ты уже согласен тереться о мою обувь, лишь бы я провёл весь вечер с тобой, а, Чонгук? 

Тэхён опускает обращение «малыш», потому что его ещё нужно заслужить.

— Папочка, — Чонгук не сводит с него стеклянного взгляда, редко моргая, отчего глаза начинает пощипывать.

— Не вижу, чтобы ты выполнял приказ. Или тебе, как собаке, течка в голову ударила? — Тэхён  никогда не делает поблажек. В моменты раскаяния Чонгука он увлечен им сильнее обычного. Когда его малыш падает настолько низко, что мольбы медленно перетекают в унижения, а границы морали стираются, Тэхён на мгновение ловит себя на мысли, что даже он не смог бы так унизить Чонгука, как тот делает это сам с собой, не столько делом, сколько словом. 

Чонгук задыхается, когда прохладная туфля впивается в яйца и давит. Он поднимает замыленный взгляд на Тэхёна, который подпирает голову кулаком, наклонив её на бок, и смотрит как хищник, готовый накинуться на малыша, не оставив ни сантиметра нетронутой кожи, всё пометить поцелуями и засосами, украсить росчерками своих отметин.

— Простите, что я не подумал своим глупым мозгом и нарушил ваш приказ, папочка, — Чонгук жадно вдыхает ртом, потому что Тэхён специально давит грубой кожей туфли под яйца. Глаза Чонгука распахиваются в изумлении от нежной боли и дискомфорта, а крупная капля смазки предательски стекает по члену. 

Чонгук скулит, когда не получает одобрения словами или действиями, сам прокатывается задницей по туфле и прижимается чувствительной пунцовой головкой к её краю. Тихое “Ах!” разносится по комнате. 

— Я должен был, м-м… должен был… — Чонгук путается, не в состоянии связать и двух слов. — Быть сообразительным малышом и слушаться вас, как вы всегда этого желаете. 

— Продолжай, — откинувшись в кресле, приказывает Тэхён, когда Чонгук замолкает, прикрыв глаза от возбуждения, и не может собрать мысли в кучу. 

— Пожалуйста, папочка, — Чонгук потерянно хнычет и скулит от того, как член ноет после каждого движения по туфле. 

— Я сказал: продолжай, — отрезает Тэхён. Он не будет снисходительным, не сегодня. Он знает, что его малыш этого не хочет. 

— Я был плохим малышом, дразнил папочку вместо того, чтобы сделать всё, как он хочет, но я исправлюсь, честно-честно! — это повторение всегда означает одно — Чонгук не исправится, потому что сам любит, когда после провинности его ставят на место, и чем сильнее и жёстче, тем лучше. 

— Как же нагло ты мне врёшь, Чонгук-и, — Тэхён не отводит глаз, а значит, и Чонгуку, жалобно умоляющему, это тоже запрещено. Он держится достаточно хорошо для своего положения, хотя перевозбужденный мозг тяжело контролировать. 

— Я-я не вру, папочка, я постараюсь для вас, я буду послушным, — с каждым новым движением головки по туфле он оставляет всё больше и больше пятен, но замолкает, когда Тэхён подносит палец к его губам в жесте “молчи”. Стиснув зубы, Чонгук кивает, размазывая под собой натёкшую смазку. Держать спину прямо всё тяжелее, тело под собственным весом то кренится вперёд, то заваливается на бок. Кажется, ещё чуть-чуть — и он соскользнёт, упадёт на пол, но этого не происходит. 

Тэхён выгибает стопу назад, чтобы у Чонгука была опора, и наблюдает, как тот, весь дрожащий, заплаканный, с красным лицом и прилипшими к щекам волосами хнычет, изнемогая от желания наконец-то кончить. 

— Пожалуйста, папочка, прошу, я буду послушным! — заикаясь, повторяет Чонгук снова и снова, пока не спотыкается и язык не становится его врагом.

— Кто сказал, что ты сейчас кончишь? — невозмутимо произносит Тэхён, требовательно глядя на замученного Чонгука, который вот-вот упадёт — ноги от такого положения сводит судорогой. 

Но сказать он ничего не может, только с обидой надуть губы, и то всего на секунду, чтобы не заметили, и покорно кивнуть. Тэхён натурально издевается, постоянно ставит его в уязвимое положение, когда покорность и подчинение в приоритете. Чонгук принимает всё без остатка, ведь это с первой секунды и до конца его главное удовольствие.