dreaming

Всё перемешалось. Слилось в одно непонятное месиво из ощущений и кружащихся образов, сменяющих друг друга. Было душно. Было тесно. Было нестерпимо горячо до рваных вздохов.

Что-то под пальцами было шершавым, с прорезями, больно впивающимся в пальцы, будто собираясь разрезать кожу и пустить кровь, стоило сжать ладонь сильнее. Под чем-то было горячее и местами липкое, пахнущее мускусом и потом. Возможно, кожа. Скорее всего кожа.

Шершавый язык скользит по шершавым тонким нитям.

Кружево. Грубое, дешёвое. Присмотреться, чтобы узнать узор, не получается. Перед глазами белое расплывчатое полотно на бледной коже. На бледном бедре. Под пальцами гладко и мокро.

Грязно.

Скользкая дорожка из слюны делает кожу ещё грязнее. Зубы с силой прихватывают то тут, под коленом, то там, у основания шеи. Бесконечная чёрная ткань путается в пальцах, трещит от рывка и легко рвётся на лоскуты. Тоже дешёвая, стежки расходятся без особых усилий.

Взгляд блуждает везде и одновременно нигде. В одну картинку ничего не складывается. Он зацепляется за острые ключицы, за рельеф чужих плеч, задерживается на резко дёргающемся кадыке. Теряется от обилия белого под чёрным. Розовые губы, блестящие и мягкие, такие же яркие, как следы, оставляемые зубами и собственными губами.

В голове мутно. А телу жарко. Одежда? Скорее всего, валяется где-то за пределами этого бесконечного белого. По крайней мере, единственное, что давит на кожу, это соскальзывающие чужие пальцы, хватающиеся напрямую.

Тесно. Липко. Мокро.

Непозволительно близко и непростительно мало.

Слишком тихо. Чересчур громко.

Грубая ткань больно впивается, шершавые нити кружева оставляют отпечатки на ладонях и раздразнивают кожу до красноты. Или это не его?

Бесконечный белый сливается с всепоглощающим чёрным взглядом, на котором удаётся сосредоточиться ровно на несколько секунд. Веки тяжелеют и закрываются сами, вибрация от удара колечками по чужим зубам расходится по собственному рту. Неприятно. Хочется тут же поскрежетать зубами, чтобы отогнать ощущение прикосновения металла. Но нельзя — что-то горячее и шершавое проникает прямо к его языку.

Ни о каком металле думать уже не получается. Думать в принципе не выходит.

Опять тесно. До боли и звёзд перед глазами. Больно где-то в области лопаток и шеи. Укус расцветает ярким пятном на белой-белой коже. Где-то выше ключицы, где больше места. Чужие пальцы оттягивают его за пряди на затылке и удерживают на месте. По подбородку течёт слюна.

И для этого даже ведьминых шляпок не надо.

Настойчивый стук вернул в реальность слишком резко. Слишком больно и до сладостного трепета в костях. Открывать глаза не хотелось, но пришлось. Голос миссис Флеминг за дверью что-то говорил, но звук её удаляющихся шагов был отчётливее и понятнее тех слов, что Николас так и не расслышал.

Шершавые нити ощущались на языке также отчётливо, как мокрое холодное бельё, липко и неприятно стянувшее внизу. Николас медленно поднимает ладонь к лицу. Обычная, без царапин и отметин, как и в любой другой день.

Судорожный вздох срывается сам.

Всего-то сон. Бесконечно белый, терпкий и виновато чёрный. Ещё и липкий, будто ему снова шестнадцать.

Какой позор.