позади

Стук каблуков о стерильный кафель, звон украшений и бусин на очках отбивается от стен лаборатории. Старые туфли сохранили почти приличный, новый вид, благодаря вниманию владельца. В потолке трещит лампочка, где-то капает проточная вода, до которой никому нет дела до первого короткого замыкания. Панталоне поправляет очки — сканер на входе ему весьма надоел, но лучше так, чем нежданные гости. Чем меньше света, тем сильнее сырость, и тем больше свисающих проводов и замысловатых механизмов.

Панталоне, как предвестник, не должен иметь уязвимостей, но с каждым походом в лабораторию у него все меньше самообладания. Однако Панталоне все еще человек по своей натуре, несмотря на тяжелый, почти металлический стук в груди, отсутствие фантомных болей и тихий шелест протезов. 

И все же в чем-то Панталоне узнавал в нем себя. Зандик тоже страдал от человеческих пороков: старости и одиночества. Кто же знал, что «еретику» необходима компания, состоящая не только из его срезов памяти.

Но Феофан, который все еще находится где-то под слоем холодной расчетливости и искусственного эпителия, до сих пор не понимает, почему теперь вместо загадочной улыбки или уставшего от собственных сегментов взгляда его встречает бионическое нечто. Без души и человеческого тепла. 

Они встретились, когда Панталоне… Нет, Феофану было двадцать лет. Он был расходником для доктора, но оказался единственным выжившим и многообещающим активом. А там слово за слово, контракт за контрактом и Феофан стал Предвестником, стал равным. 

А сейчас он остался ни с чем.

Панталоне тяжело вздыхает, закрывая за собой тяжелую дверь. Он вспоминает, как младшие сегменты проводили эксперименты, постоянно споря друг другом, поднимая ужасный шум, а Зандик уже не обращал внимания. Лучше пусть они этим занимаются — бесплатная, а главное смышленая рабочая сила. 

Изо всех щелей торчат провода, капельницы с жидкостью, о которой Панталоне едва ли знает. Дотторе висит под потолком. Он подвешен в коконе из проводов, трубок и стекла. Тело опутано, как эмбрион в искусственной матке. Разноцветные растворы ползут по трубкам вверх и вниз, будто лаборатория дышит через это тело. Провода уходят в стены, в потолок, в пол, подобно кровеносной системе.

Феофан смотрит на бледное лицо и достает из-за пазухи дневник. Один из немногих, что передали на хранение шестьдесят пятому. Обложка потрепана, корешок трещит, весь дневник исписан формулами, личными отчетами и рецептами эликсира. Панталоне поднимает взгляд на подвешенное тело. Сотня датчиков, иголок и шприцов до сих пор не смогли ни оживить тело, ни вживить в оболочку срез сознания.

Никто не знает об этом месте. Ни один ученый Тейвата не способен достичь того же уровня, что и Зандик, и помочь в воскрешении. Панталоне и понятия не имеет, что за провода он подключал к тряпичной кукле. Феофан рассматривает бледное лицо, потухшие, едва красные глаза. Ничего не происходит. Возможно, никогда не произойдет. 

Он оставляет дневник на столе с инструментами Зандика. Те все заржавели, а следы крови уже въелись в сталь скальпелей и пинцетов. Феофан в последний раз открывает дневник на первой странице. 

- зайти в аптеку 65
- проверить отчет 25
- ̶о̶б̶с̶у̶д̶и̶т̶ь̶ ̶с̶ ̶О̶м̶е̶г̶о̶й̶ ̶█████
- Феофан 17.00 театр

Строка зачеркнута. Рука Зандика. Чернила расплылись. Панталоне помнит, что это был один из первых их совместных походов в театр. 

Феофан оборачивается, вглядываясь в знакомые черты лица. Над синтетическим телом моргает лампа, кажется, что Дотторе вселился в лабораторию и злится, когда лезут в его личные вещи. Панталоне смотрит на капсулу и чувствует, как титановые пластины под его кожей начинают вибрировать в такт с раствором в трубках. В такт с дыханием лаборатории. Лицо Феофана исказилось в уставшей улыбке. Он закрывает глаза, касается сквозь ткань перчаток чистой кожи, но все не то. Волосы другого оттенка, отсутствуют шрамы на руках и неправильно сросшийся нос, который тридцать пятый прячет за маской. 

Он знает, что сегменты здесь. Всегда здесь. В проводах и иглах, что торчат из тела Зандика. Они не говорят, они ждут Феофана каждый день. Панталоне кладет ладонь на стекло капсулы. Оно холодное. Как губы, которых больше нет. Панталоне отнимает ладонь от стекла, поправляет очки, чувствуя, как бусины на оправе неприятно бьют по вискам. Дверь лаборатории закрывается за спиной с металлическим лязгом. Семнадцать шагов. Сканер на входе пищит.

Город встречает его серым светом и запахом мокрого снега.

Панталоне идет по улицам. Каблуки стучат по плитам мостовой. Люди расходятся в стороны, не поднимая взгляда, не то узнают Предвестника, не то просто чувствуют, что от него веет холодом. Он не смотрит на них. Он смотрит прямо перед собой, на мокрый асфальт, отражение фонарей на блестящем снегу, на свое собственное отражение в витринах. 

Одна витрина притягивает его внимание. Аптека, какие-то препараты, посетители. И кто-то еще. 

Феофан останавливается. Стекло мутное, заляпанное изнутри рекламными вывесками, но он видит достаточно. За его плечом стоит фигура. Высокая, в белом халате и маской на лице. Она не двигается. Она просто стоит и оценивает его взглядом. 

У следующей витрины — снова. Теперь фигур две. У третьей — три. Они не приближаются, они просто стоят в отражениях, в стекле, зеркалах. Молодой Зандик с презрительной усмешкой, старый — с усталым взглядом. Тридцать пятый — в маске, из-под которой видны только красные, как склянка с роданистым железом из лаборатории, глаза. 

Феофан идет дальше, и отражения остаются позади — в стекле, в чужих окнах и глазах. Он не считает их, он просто идет. 

Мимо аптеки, той самой, из списка. Мимо театра, где они были. Мимо всего, что было до. 

Закуривает. Пальцы дрожат, зажигалка поддается со второго, черт, с третьего раза. Горький дым оседает в легких, и на секунду становится легче — а может это психосоматика. Голод скручивает желудок, но он не помнит, когда ел в последний раз. Может, вчера, может, позавчера. 

Он знает, что это не важно. Тело бессмертное. Плоть и кровь, которые не гниют, не старятся и не погибают от голода. Он может не есть неделями. Может не спать. Может не пить. Все это встроено, зашито под кожу вместе с титановыми пластинами и течет по жилам эликсиром.

Но мозг не бессмертный.

Мозг все еще человеческий, и он требует сахара, сна, тепла. И когда Феофан не дает ему этого — мозг начинает мстить. 

Сначала это просто туман перед глазами. Потом дрожь в руках, которая не проходит. Затем звуки. Провода гудят громче, чем должны. Капли отдаются эхом, которого нет. Тени двигаются неестественно. И отражения. Они смотрят на него чужими глазами. 

Но Феофан ничего с этим не делает, потому что голод — единственное, что связывает его с телом. С тем, чем он был с Зандиком. И если он перестанет чувствовать даже это, что останется? 

Он затягивается еще раз. Дым тянется вверх. Желудок сводит от голода. 

В лабораторию он возвращается ночью.

Дверь закрывается за ним с металлическим лязгом, сканер на входе пищит. Семнадцать шагов и стук каблуков о стерильный кафель. Звон бусин на очках. 

Он не включает общий свет. Только лампочка над капсулой мигает в агонии, бросая дрожащие тени на стены, провода, тело. Феофан садится на пол и приваливается спиной к капсуле. Стекло холодное даже через пальто. Он затягивается сигаретой, как будто это награда после тяжелого дня. 

Дым тянется вверх, к трубкам, к растворам, к потолку, будто лаборатория и сам Дотторе над ним вдыхают этот дым. Сегменты здесь, и они ждали. 

Феофан кладет сигарету на край стола. Пепел падает на кафель, серый на сером. Потом он поворачивается к капсуле и внимательно смотрит, вдыхает знакомый запах. Горький. Запах сырого пластика и плесени. Феофан протягивает руку и берет холодную ладонь. Пальцы жесткие, но он держит их так, будто может согреть.

— Ты бы сказал, что я убиваю себя, — тихо говорит он. Голос хриплый, чужой. — Ты всегда расстраивался, когда я курил.

Тишина. Пару капель падают с потолка где-то в глубине лаборатории. Гудение проводов. Лампочка мигает в такт его сердцу. 

«Ты слишком хорош, чтобы стать расходником», говорил он.

Феофан закрывает глаза. 

— Я не понимаю твои записи, — Феофан тяжело выдыхает. — Я не знаю, что делаю…

«Не можешь справиться — не берись, тебе же дороже, Феофан», напоминает Зандик.

Феофан горько усмехается. Он не знает, слышит ли он это на самом деле или просто додумывает. Но ему все равно. Он хочет, чтобы это было правдой. Хочет, чтобы Зандик снова над ним смеялся. 

Тишина. 

Феофан приоткрывает глаза и поднимает руку Зандика и прижимает к своей груди. К тому месту, где бьется сердце — живое, благодаря нему. Холод ладони просачивается через ткань пальто, водолазку и кожу. Феофан вновь прячет взгляд и представляет, что чувствует тепло. 

— Согрей меня, — шепчет он. — Пожалуйста.

Рука остается холодной. 

Он сидит так долго. Часы, может быть дни. Он не считает. Сигарета давно потухла. Лампочка над головой мигает, и в ее свете Феофан видит, как тени на стенах двигаются слишком плавно. Они живут сами по себе. 

Одна из теней отделяется от стены. Высокая, в белом халате и маске. Но Феофан не боится. Он знает, что там никого нет. Или почти никого. Он просто держит руку Зандика и дышит в такт с растворами в трубках. 

— Я устал, Зандик, — говорит он тихо. — Я так устал. 

И в ответ — снова это чувство, будто кто-то фыркнул у него над ухом. 

«Конечно, устал. Ты не слушаешь предписания врача. Пушечное мясо может не спать неделями, нас же лишили такой радости жизни».

Феофан улыбается. Впервые за много дней. 

— Я останусь здесь, — говорит он. — Пока не найду способ. Пока не пойму. Пока ты не вернешься. 

Он сжимает холодные пальцы. 

— Даже если это займет всю жизнь. Даже если я умру здесь.

Он поправляет очки. Бусины на оправе тихо звенят. 

Сегменты наблюдают за ним из-за угла. Они не говорят. Но Феофан чувствует их взгляды. Но в этом нет угрозы, может, даже забота. Если у этих существ вообще может быть сострадание.

Он не оборачивается, потому что настоящий Зандик здесь. Он держит его руку и смотрит на растворы, текущие по трубкам. Медленно, ритмично, как дыхание. 

— Без тебя, меня все равно нет. 

Лаборатория дышит. И Феофан дышит вместе с ней

Где-то наверху, в городе, идет снег. Серый, мокрый, смешанный с грязью. Люди спешат по улицам, не поднимая взгляд. Никто не знает о подвале. Никто не знает о человеке, который сидит там, держа за руку труп. 

Гудит проводка. Феофан сидит на полу и слушает, держа холодную руку. В какой-то момент ему кажется, что в глубине, там, где трубки уходят в стену, что-то дернулось. Может, показалось. Может, что-то сработало.

Он не отпускает руку. 

Он обещал.