домашний хоумлендер

Это уже прогресс, если сравнивать с тем, как всё начиналось. Полгода назад он лежал в моей гостевой, глядя в потолок пустыми глазами, и не реагировал даже на запах еды, которую я ставил рядом. Сейчас он встаёт, подходит к двери, открывает её. Смотрит снизу вверх, хотя мы одного роста - это привычка, которую я в нём выработал долгими месяцами, и она въелась в его позвоночник глубже, чем любая суперсила. Он больше не смотрит на меня как на грязь под ногами. Он смотрит как на что-то, что может исчезнуть в любой момент, и от этой мысли у него перехватывает дыхание.

- Я проголодался - говорит он тихо, почти виновато. Не требует, не приказывает, не ждёт, что мир бросится исполнять его желание. Просто сообщает факт и замирает, ожидая моей реакции.

- Тогда приготовь себе что-нибудь - отвечаю я, проходя мимо него в коридор.

Он застывает на месте, и я буквально чувствую, как в его голове происходит сложный мыслительный процесс, что у запуганного Джона занимал непозводительно много времени. Вспышка привычной злости, автоматическое "я Бог, а ты червь, как ты смеешь со мной так разговаривать", а потом - волна страха. Страха, что я уйду, что оставлю его одного, что он снова станет никем, пустым местом, человеком без сил, без любви и самое главное - без развращающего его внимания. Этот страх я ощущаю физически, как сквозняк из щели под дверью, и знаю, что он никогда не исчезнет полностью.

- Я не умею - выдавливает он наконец. Это признание стоит ему многого.

Я оборачиваюсь и смотрю на него ровно, без жалости и без презрения. Жалость он ненавидит, потому что она унижает. Презрение он ненавидит ещё больше, потому что оно напоминает ему о том, кем он был и кем стал. Я просто смотрю, и он выдерживает этот взгляд лишь пару секунд.

- Скажи правильно.

Пауза затягивается. Он опускает глаза, плечи ссутуливаются, и на мгновение мне даже становится его жаль - но я давно решил, что жалость его развращает так же, как развращала власть. Он должен зарабатывать каждую крошку моего внимания, каждый кивок, каждое слово.

- Пожалуйста - говорит он. - Научи меня. Пожалуйста.

Вот так, вежливо. Не потому что он стал хорошим человеком - он не стал и никогда не станет. Он стал дрессированным, и я прекрасно понимаю разницу между этими двумя вещами. Но и это работа. Это то, что Райан свалил на меня, уходя: "Пожалуйста, забери его, я не выдерживаю". Райан ушёл, потому что слишком устал быть сыном. Я не осуждаю его за это, ибо видел все эти моменты перетягивания бедолаги. То, как он нужен был, потому что он сын Бекки, то, как он нужен был, потому что он сын Хоумлендера, а не просто Райана. И когда-то я уже приютил этого мальчика, а теперь у меня живёт его отец.

Кухня - единственное место, где он ещё пытается бунтовать, и делает это не потому, что хочет готовить, а потому что здесь особенно остро видно, насколько он беспомощен. Я даю ему картошку и нож. Он держит нож неумело, как ребёнок, который впервые взял в руки опасный предмет. Режет криво, косо, куски получаются разного размера. Один раз он порезался - крови было мало, но он смотрел на палец с таким ужасом, будто ему отрубили кисть. Паника, пот на лбу, расширенные зрачки. Я подошёл, взял его за руку, промыл рану и перевязал. Он дрожал, и это дрожание было не от боли, а от осознания собственной хрупкости.

- Это нормально - сказал я. - Люди режутся. Люди болеют. Люди устают.

- Я не иакой же человек, как вы - ответил он.

- Ты теперь человек , привыкай.

Он молчал долго, глядя на перевязанный палец, и потом тихо, себе под нос, произнёс:

- Спасибо.

Я сделал вид, что не услышал, но услышал. Я всегда всё слышу, и он это знает. Это единственный способ удержать его на земле, не дать ему снова улететь в свои фантазии о божественности.

Ночью он иногда просыпается от паники. Ему снится, что его убивают, или что силы вернулись, а потом снова отняли, или что я ушёл и запер дверь изнутри, оставив его одного в этом мире, к которому он не приспособлен. Он приходит ко мне, стоит в дверях босой, в моей футболке, которая стала ему велика - он похудел, мало мальские мышцы, что были под млоем этих подкладок, ушли, осталась только длинная жердь с большими руками и вселенской обидой во взгляде.

- Можно? - спрашивает он.

Это правило я установил в первую неделю, и оно далось ему тяжелее всего. Он злился, кричал: "Я должен! Мне нужно! Ты не понимаешь, кто я!" Я отвечал спокойно: "Тогда спрашивай. Всё, что хочешь, всё, что нужно - проси". Сначала он бунтовал, потом сдался, потом привык. Теперь он спрашивает даже там, где мог бы просто взять, и это - маленькая победа, которую я отмечаю про себя каждый раз.

- Можно.

Он садится на пол у кровати, потому что ему так удобнее, и я не приглашаю его лечь рядом. Интимность - это не про тело, а про доверие, и он ещё не заслужил его. Он это знает. Он сидит на полу, прижавшись плечом к моей ноге, и дышит, постепенно выравнивая дыхание. Иногда засыпает так, и я не прогоняю его, потому что вижу, как в эти моменты он впервые за долгое время чувствует себя в безопасности.

Однажды он сказал:

- Я не понимаю, почему ты не выгнал меня.

- Потому что тебя выгнать - это убить. А убивать я не люблю.

- Это было бы милосердие.

- Это было бы просто. Простое - не для тебя.

Он посмотрел на меня долго, без ненависти и без обожания. Просто смотрел, как смотрят на человека, который тебя не боится и не боготворит. Так на него не смотрел никто и никогда, и в этом взгляде было что-то, что он сам ещё не умел назвать.

Я тренирую его быть человеком. Не физически - он слаб, но не настолько, чтобы это имело смысл. Я учу его говорить "пожалуйста" и "спасибо", признавать ошибки, смотреть в глаза, не врать. Врать он всё ещё пытается по привычке, автоматически, и я ловлю его на этом каждый раз. И каждый раз спрашиваю, словно нашкодившего ребенка:

- Ты уверен, что хочешь мне соврать?

И он сдувается, потому что знает: если соврёт - я не накажу его. Хуже. Я разочаруюсь, а разочарование я показываю одним способом: ухожу в свою комнату и закрываю дверь. Не навсегда, на час, но для него этот час тянется как год в аду. Он сидит под дверью, ждёт, иногда плачет, иногда злится, иногда просто молчит. Когда я выхожу, он смотрит с такой надеждой, что мне становится не по себе.

- Ты вернулся - говорит он.

- Я не уходил. Я был в соседней комнате.

И тут я понимаю, что для него это действительно одно и то же. Он боится не одиночества как такового. Он боится потери моего одобрения, той тонкой нити, которая держит его над пропастью. Без неё он - ничто, и он сам это сказал однажды, пьяный от усталости:

- Я не знаю, кто я, если ты не смотришь на меня.

Иногда он пытается быть полезным без просьбы. Сам. Приносит мне чай, слабый, но горячий. Складывает вещи. Вытирает пыль. Это выглядит жалко и трогательно одновременно, но я не хвалю его каждый раз, потому что похвала должна быть заслуженной, а не автоматической. Иногда я просто киваю, и этого достаточно. Он расцветает от одного кивка, как собака, которую наконец погладили.

Он ненавидит себя за это. Он знает, что стал зависимым. Знает, что его величие - пшик. Знает, что я не бог, не спаситель, не отец. Просто человек, который не дал ему сдохнуть. Но именно это делает меня в его глазах центром мира. Не сила, не страх, а то, что я остался, и то, что я могу уйти.

Вечером он сидит на полу у моего кресла. Я читаю, а он смотрит на мои руки. Я знаю, что он хочет, чтобы я потрепал его по волосам, просто, как ребёнка. Он никогда не попросит об этом, потому что это - единственное, чего он не просит. Это за гранью, это то, что нельзя выпросить. Я откладываю книгу и кладу ладонь ему на голову. Он замирает, не дышит, потом медленно, очень медленно прижимается к моей ноге. Тихо, благодарно.

- Ты хороший - говорю я. Это ложь. Он не хороший. Он сломанный, но он мой, и я его сделаю, не хорошим, а послушным, вежливым. Тем, кто боится потерять меня больше, чем смерти.

Он поднимает глаза, и в них стоят слёзы. И что-то ещё, чего не было раньше, что-то, что он сам не может назвать.

- Я не хочу тебя терять - говорит он.

- Всё хорошо.

Он кивает и остаётся на полу, у моих ног, там, где ему и место... Пока что.

Но однажды вечером что-то меняется. Я замечаю это по тому, как он смотрит на меня весь день - слишком часто, слишком пристально, будто пытается что-то прочитать в моём лице и не находит. Я не даю ему повода, я вообще стараюсь не давать ему лишних поводов, но он всё равно чувствует: моё внимание стало ровнее, спокойнее, будто я привык к нему настолько, что перестал замечать каждый его шаг, а он, аки подростающий ребенок, как вечная вниманиеблядь, не может без этого. Ему нужно, чтобы я смотрел, чтобы я оценивал, чтобы я реагировал, ведь тишина для него хуже крика.

Он подходит ко мне вечером, когда я сижу в кресле с книгой, и опускается на колени - не так, как обычно, не у ног, а прямо передо мной, близко, слишком близко. Смотрит снизу вверх, и в этом взгляде смешаны страх, решимость и что-то отчаянное, почти лихорадочное.

- Я хочу... - начинает он и замолкает, потому что слова даются ему тяжело. - Я могу дать тебе больше. Я могу... быть для тебя чем-то большим, чем просто... обузой.

Он не говорит прямо. Ему стыдно, и стыд этот новый для него, непривычный, он жжёт его изнутри. Но он всё равно тянется ко мне, кладёт ладони на мои колени, и в этом жесте столько отчаянной мольбы, что я понимаю всё без слов. Он предлагает себя. Телом. Потому что думает, что это - единственный способ удержать моё внимание, которое, как ему кажется, ускользает.

И в глубине его глаз, за всей этой лихорадочной решимостью, я вижу другое. Я вижу, что он хочет, чтобы я отказался. Я вижу, что он до смерти боится, что я соглашусь, потому что тогда он окончательно превратится в вещь, в инструмент, в то, чем был для Воут. Он хочет, чтобы я сказал "нет" и при этом не ушёл. Чтобы я отказался и остался. Чтобы я любил его платонически, по-человечески, как любят собственных детей, а не как пользуются тем, что само просит, чтобы им воспользовались.

Он ждёт моего ответа, замерев, и я вижу, как дрожит его нижняя губа, как он вцепился пальцами в мои колени, будто держится за последнюю опору в своей жизни.

Я не даю ему поблажек, даже когда дело доходит до этого. Я знаю, что он хочет не секса в привычном понимании, он хочет внимания, возможности почувствовать себя живым через взглядф или через прикосновение того, кто не дрожит перед ним. И я даю ему это, но на моих условиях.

Мы перепезаемся в спальню, мы идем медленно, но неизбежно, как на некую казнь. Гильотина затупилась, так что простая экзекуция превратится в подобее пытки.

- Иди сюда - говорю я, когда мы оказываемся в спальне. Мой голос сухой, лишенный всякой нежности.

Он подчиняется мгновенно. В его движениях всё ещё сквозит эта странная смесь божественного величия и животного страха. Он раздевается медленно, глядя на меня снизу вверх, и я вижу, как напряжены его плечи. Он выглядит почти беззащитным в этом полумраке, несмотря на свои мышцы. Я достаю тюбик со смазкой, этот холодный, скользкий гель, и выкладываю его на тумбочку. Звук щелчка крышки в тишине комнаты кажется оглушительным.

- Сядь на меня - приказываю я.

Он замирает. Я вижу, как его зрачки расширяются, поглощая радужку. Он никогда этого не делал. Для существа, которое привыкло брать всё силой или смотреть на мир с высоты птичьего полета, такая позиция - это высшая степень уязвимости. Он медленно опускается на колени между моих ног, его руки дрожат, когда он касается моих бедер.

Когда я направляю его к себе, он затаил дыхание. Я вижу, как на его лбу выступает испарина. Он берет смазку, пальцы действуют неуклюже, почти судорожно, и пытается подготовить себя, но я пресекаю это коротким жестом. Он должен сделать это, а не тянуть, оттягивать этот момент, он должен принять это.

Когда он начинает опускаться, я чувствую, как его тело напрягается до предела. Он медленно, сантиметр за сантиметром, насаживается на мой член. Его лицо искажается. Это не экстаз, это чистая, неприкрытая физическая боль. Он вскрикивает коротко, сдавленно, и я вижу, как его глаза наполняются слезами, которые он отчаянно пытается сдержать. Он стискивает зубы так сильно, что я слышу скрежет, но не отстраняется. Он заставляет себя двигаться.

-Давай - подгоняю я его. - Двигайся.

Он начинает прыгать на мне, и каждое движение - это пытка. Я вижу, как его тело содрогается от каждого толчка. Он хнычет, едва слышные, рваные всхлипы вырываются из его горла, когда он пытается поймать ритм. Его движения хаотичны, он не контролирует процесс, он просто пытается пережить это, преодолеть сопротивление собственного тела и моей плоти. Его кожа блестит от пота и смазки, он выглядит разбитым, сломленным, но он продолжает, заставляя себя оседлать меня, хотя я вижу - ему чертовски больно. Его лицо - маска страдания, скрытая за попыткой сохранить подобие достоинства, но слезы уже текут по его щекам, оставляя влажные дорожки.

Я ощущаю, как он болезненно сжимается. Тугой, невинный. Я был его первым? Удивительно, что строптивую блонду никто до этого не пытался отыметь, не пытался поставить на место. Он хнычет, срывается на жалкие поскуливания, как побитая собака, но покорно скачет на мне пытаясь заслужить свое место в этом доме, в этом мире.

Мой член болезненно набухает внутри его совсем недавно девственного тела. Он сжимает меня крепко, так, как не могли мои прошлые партнеры, и отводит взгляд сифдясь своиз слез и звуков. Его бедра дрожат, явно уставшие, а дыхалка подводит из-за сомкнуиых зубов и текущих с лица слез и соплей. Костяшки пальцев Джона - не Хоумлендера, давно уже не Хоумлендера - белеют, при сживании простыней. Однако незадача - его член стоит колом. Я решаю не поддевать его, он итак выглядит как побитая собака и добивать его морально - словно пинать лежачего. Я лишь иихонько ухмыляюсь и решаю ему помочь.

- Расслабься. - мягко подсказываю я и надрачиваю в такт его движений - медленно и размеренно. Джон вскрикивает, переводит свой взгляд на меня и я чую, как тиски в виде его внутренностей расслабляется и я вижу, как он расслабляется. Он начинает хныкать уже по другому и его движения становятся плавными.

Когда всё заканчивается, моя сперма вливается в него, а он с подавленным стоном кончает, и я выталкиваю его из себя одним резким движением, он буквально падает на грудь, задыхаясь. Его трясет. Это не просто физическая усталость, это что-то другое, эмоциональное.

Он не отстраняется. Напротив, он вжимается в меня всем своим весом, пряча лицо у меня на шее. Его плечи сотрясаются от рыданий громких, неприкрытых, детских. Тот самый "бог", который мог бы сжечь этот город, сейчас просто плачет в моих объятиях, как брошенный ребенок.

- Пожалуйста... - шепчет он в мою кожу, и его голос звучит надломленно, почти неузнаваемо. - Не уходи. Не оставляй меня так. Пожалуйста... я... я люблю тебя. Скажи, что ты здесь. Скажи, что я... что я всё делаю правильно.

Он ищет утешения, он ищет те самые крохи тепла, которые я позволяю ему получать. Он прижимается ко мне так сильно, будто пытается слиться с моим телом, чтобы почувствовать хоть какую то опору. Он просит любви, просит подтверждения своего существования, и в этот момент он максимально близок к тому, чтобы стать человеком. Но я знаю - это лишь очередная стадия дрессировки. Он научился просить о любви так же, как научился говорить "пожалуйста".

- Все хорошо, Джон. Я пока что тут.

прода + другие работы в https://t.me/paralander ; ПРЕДЛОЖИТЬ СВОЙ ФИК — @hlspace_bot