домашнее

- Мне порой кажется, что мир снова стал цветным. А потом я понимаю, что просто нашел твою руку.

           Хонджун прикрывает дрожащие веки, делает глубокий вдох, его покусанные губы украшены слабой улыбкой, слишком нежной для того, чей мир навсегда погружен во тьму вот уже третий год.

           Для него, утонувшего однажды в темном океане, теперь существует только один маяк. Чхве Сан. Тот, чьи руки всегда находили на чужой талии свое место. Тот, кто держал в своих объятиях, когда вся остальная Вселенная просто разрушалась.

           И даже сейчас они лежат в своей квартире, свет выключен, и только золото уходящего дня наполняет комнату отблеском надежды. Хонджун любил поздний вечер, потому что Сан возвращался с работы, целовал долго-долго, заново знакомясь со вкусом любимого карамельного леденца. Шептал, как сильно соскучился за день, как надоела взрослая жизнь.

           Чхве любил конец дня, потому его ждали. В мире, где правят хаос и скорость, единственной точкой счастья и покоя была их комната, чужие цепкие пальцы, сжимающие плечи. Ловушка, в которую Сан добровольно прыгал раз за разом, отчаянно, не задерживая дыхания. Ох, он был влюблен так сильно, что дышал чужой грудной клеткой.

           Сан мягко тянется, не целует, просто щекочет носом щеку Хонджуна, подобно большому, бесконечно влюбленному коту. Это выглядело, возможно, комично: Сан никогда не позволял себе лишнего, его движения выверенные, будто он держит хрусталь и отчаянно боится его повредить.

- И не отпускай ее. Никогда.

           Хонджун клянется, что видит больше, чем возможно. Всей душой видит, как смущенно Сан улыбается, как замирает в нескольких сантиметрах от жаждущих губ. И кончиками пальцев видит такое же желание, как собственное.

           Знать чужое тело в каждом его миллиметре, любить вопреки всем бедам и страхам. Это было больно лишь поначалу. Когда только-только тело дрожать начинает, когда собственным криком захлебываешься по утру, а мир не горит больше, встречает ночной мглой. Но Сан все также целует закрытые веки – это почти лечит.

- Я отпущу…Только потому что сильно хочу ужинать.

           Сан смеется, касается своим лбом своего, поглаживая чужие щеки мягко, медленно. Его капризная любовь горит сейчас искренним восторгом, ждет привычную заботу. И Чхве совсем не может сопротивляться.

           Он оставляет несколько поцелуев-печатей, заставляя дыхание Хонджуна учащаться, а щеки вспыхивать стеснением и немой необходимостью.

- Впрочем, может, мне съесть тебя?

           Хихикает, хватая Сана за запястье слабо, почти лениво. Это всего лишь игры уходящей пятницы, такие родные, изученные до каждого любимого правила:

1.     Любить таким, какой есть.

2.     Вестись на капризы.

3.     Целовать (трижды минимум!)

4.     Шептать похвалу и говорить, как любишь.

5.     Не отпускать. Ни за что.

И последнее правило особенно ценное. Хонджун следом выбирается из постели, плетется на кухню, обходя углы рефлекторно, изучив собственными синяками каждый.

- Мне холодно без тебя, - он сообщает буднично, исчезая в слишком длинной рубашке Сана.

           Хонджун бессовестно украл ее после какого-то шумного показа, не стал подшивать и хоть как-то изменять, натянул на рубашку и улыбался так счастливо, будто в его руках не кусок ткани, а судьба мироздания.

- Врушка. Ты скучал, но не мерз.

           Сан подходит ближе к Киму, который устроился на барном стуле. Он ловко устраивается между чужих бедер, наконец-то смело целует, вынуждая Хонджуна склонить голову, прячась под челкой. Руки скользят под футболку, грея и лаская, а затем Сан начинает щекотать.

           Хонджун почти воет, извивается змейкой и смеется. Громко, заполняя кухню какой-то бешенной энергией. Его чувствительность сейчас играет злую шутку, но как же он счастлив во всех непроизнесенных синонимах, в слепой, голодной искренности.

- Я люблю тебя, люблю, знаешь?

           Сан шепчет над самым ушком, продолжая щекотать, его дыхание, касания отзываются мурашками. И Ким сходит с ума от этого, не скрывает собственных чувств, почти соскальзывает со стула.

- Я тебя тоже! Тоже! Пожалей!

           И Сан слушается, он прекращает сладкую пытку, позволяя отдышаться. Прижимает к своей груди, перебирает волосы, пока Хонджун ловит воздух, успокаивая отчаянно бьющееся сердце. И им весело, им друг с другом спокойней, чем в самом дивном сне.

- Санни, знаешь, - Хонджун вдруг затихает, - порой я вижу тебя. Может, это моя память шалит. Но вижу твои привычки, каждую морщинку. Ты в моем сердце. Для этого даже глаза не нужны.

           Тишина длится долгие две минуты. Сан не сразу находит ответ, его мысли жгучие, полные всепоглощающего чувства благодарности и привязанности. Кажется, ему и не нужно говорить ничего в ответ, все скажут касания и нежность в словах, но он хочет сказать.

- Я рад. Я рад, что могу держать тебя вот так. Могу целовать, хвастаться знакомым, что люблю самого прекрасного в мире человека. Я встаю и живу, чтобы вернуться к тебе. Чтобы иметь возможность просто любоваться тобой.

           И пусть время неумолимо бежит дальше, пусть погаснут все фонари в мире, но сейчас единственное, что имеет значение для Сана – маленький комок доверия в его объятиях. Хонджун к нему жмется, как к самой мечте, вдыхает тихий запах дома и расслабляется.

           Самая темная ночь кажется яркой, когда путеводная звезда не дает распасться на частицы печали. И это Хонджун знает каждым стуком своего сердца.