Дочь Монтесумы. Сердце Мира

Дочь Монтесумы. Сердце Мира

Генри Хаггард

Глава XXX
Побег

Отоми сбросила петлю с шеи и, спустившись на пол, встала перед Мариной.
– Так это ты, Марина? – заговорила она гордо и холодно. – И ты пришла нас спасти, ты, погубившая свою родину, отдавшая тысячи ее детей на поругание, смерть и пытки? Если бы я была одна, я предпочла бы обойтись без твоей помощи и умереть, как я этого хотела.

Никогда еще Отоми не выглядела так царственно, как в тот миг, когда отказалась от последней возможности на спасение ради того, чтобы высказать все свое презрение той, кого она называла предательницей. Впрочем, Марина и была предательницей. Если бы не она, Кортес вряд ли покорил бы Анауак.

Я задрожал, услышав гневные слова Отоми. Несмотря на все перенесенные страдания, жизнь все еще была мне дорога, хотя десять секунд назад я был готов переступить порог смерти. Неужели Марина сейчас уйдет и мы погибнем? Но этого не случилось. Марина только отпрянула и задрожала под взглядом Отоми.

Удивительный контраст являла столь несхожая красота этих двух женщин, стоявших лицом к лицу в камере пыток, но еще разительнее было превосходство царственного духа обреченной на позорную смерть или на еще более постыдную жизнь принцессы над этой индианкой, которую судьба на миг вознесла до звезд.
– Скажи, принцесса, – заговорила Марина своим нежным голосом, – если мне не солгали, ты сама легла на жертвенный камень рядом с этим человеком? Почему ты это сделала?
– Потому что я его люблю.

– По той же причине и я, Марина, бросила свою честь на другой алтарь, по той же причине я пошла против детей своего народа – я люблю другого человека. Только из любви к Кортесу я помогала ему, поэтому не презирай меня. Твоя любовь поможет тебе оправдать мою, ибо для нас, женщин, любовь – это все. Если я виновата, за эту вину я готова нести самое тяжкое наказание.

– Поистине ты его заслужила, – подхватила Отоми. – Моя любовь никому не причинила зла, а что сделала твоя? Смотри – вот лишь одно зерно твоего посева! На этом кресле твой хозяин Кортес пытал императора Куаутемока, нарушив все свои клятвы! А на этом рядом с ним сидел мой муж и твой друг теуль, которого Кортес отдал в руки его злейшему врагу де Гарсиа, или Сарседе. Смотри, что он с ним сделал! О нет, не отворачивайся, добрая женщина, смотри на его раны! Подумай, до какого ужаса нас довели, если мы оба готовы умереть здесь, как собаки: мой муж – потому что он не может пережить, чтобы меня тоже пытали, я – потому что дочь Монтесумы, принцесса народа отоми, не дойдет до подобного позора. Лучше смерть! А ведь это только один колосок твоей жатвы, отверженная изменница! На развалинах Теночтитлана ты соберешь богатый урожай позора и смерти. Если бы на то была моя воля, я бы скорей умерла десять раз, чем приняла спасение из рук, залитых кровью моего народа! Когда-то он был и твоим…

– О, замолчи, замолчи, умоляю! – простонала Марина, закрывая лицо руками, словно устрашенная видом Отоми. – Что сделано, то сделано, зачем меня терзаешь? Но неужели тебя, принцессу Отоми, привели сюда, чтобы пытать?
– Да, пытать, и на глазах моего мужа! А чем дочь Монтесумы, принцесса народа отоми, лучше императора Анауака? Если их не останавливает то, что я женщина, разве их удержит мой недавно еще высокий сан?

– Кортес ничего об этом не знает, клянусь! – воскликнула Марина. – А все остальное его заставили сделать солдаты. Они бунтуют и кричат, что он украл сокровища, которые Кортес сам никогда не видел. Но в этом злодеянии он не повинен! Он не знает…
– Тогда пусть спросит у Сарседы, своего подручного.

– Обещаю, я сделаю все, что могу, чтобы отплатить за это Сарседе. Но время идет, принцесса. Я пришла сюда с ведома Кортеса, чтобы попытаться выведать у твоего мужа теуля тайну сокровищ Монтесумы. Но ради нашей с ним дружбы я готова обмануть Кортеса и помочь вам обоим бежать. Ты отказываешься от моей помощи?
Отоми промолчала. Тогда впервые заговорил я:
– Нет, Марина, мне вовсе не хочется умереть в петле, как какому-нибудь вору. Но как этого избежать?

– Надежды, по правде говоря, мало, но я подумала, что, если вы выберетесь из тюрьмы переодетыми, может быть, вам удастся скрыться. До рассвета в лагере вряд ли кто проснется, а если и найдутся такие, то лишь немногие из них сумеют отличить человека от дерева. Все перепились. Смотри, теуль, я принесла тебе одежду испанского солдата. Кожа у тебя смуглая, и в полумраке ты сойдешь за испанца. Для принцессы, твоей жены, я достала другое платье. Мне стыдно его предлагать, но это единственное, в чем женщина может свободно ходить по лагерю ночью. Кроме того, я принесла тебе меч, который у тебя отобрали, хотя и знаю, что когда-то им владел другой человек.

Не переставая говорить, Марина развязала свой узел и вынула из него одежду и меч, тот самый, что я отнял у испанца Диаса в кровавую «Ночь печали». Но сначала Марина вытащила женское платье и подала его Отоми. Я увидел желто-красный наряд, какой у индейцев носят только определенные женщины, сопровождающие войска. Отоми тоже увидела его и отпрянула.

– Женщина, ты принесла мне свое собственное платье, – проговорила она спокойно, но с таким презрением, с такой дикарской гордостью, что даже я, привыкший к людям ее племени, был поражен. – Наверное, ты ошиблась. Во всяком случае, я его не надену.
– О, это уже слишком! – пробормотала Марина, теряя терпение и тщетно пытаясь скрыть злые слезы, выступившие у нее на глазах. – Я не могу больше этого выносить. Прощайте, я ухожу.
Марина начала завязывать узел, но я поспешил вмешаться:

– Прости ее, Марина! Это горе заставило Отоми так говорить!
Желание бежать росло во мне с каждой минутой. Повернувшись к Отоми, я сказал:
– Прошу тебя, будь добрее, жена, хотя бы ради меня. Марина – наша последняя надежда.
– Лучше бы она дала нам умереть спокойно, муж мой! Хорошо, ради тебя я надену наряд шлюхи. Но как мы выберемся отсюда, а потом из лагеря? Кто откроет нам дверь, кто удалит стражу? И даже если нас не заметят, сможешь ли ты идти?

– Дверь не откроется, принцесса, – ответила Марина, – тот, кто меня впустил, ждет снаружи, чтобы запереть ее, когда я выйду. Но стражи нечего опасаться, верьте мне. Смотри, теуль, решетка на окне деревянная, твой меч быстро с ней справится. А если вас потом заметят, притворись пьяным солдатом, которого женщина ведет к его отряду. Что будет после – я сама не знаю. Знаю только, что ради вас обоих я рискую жизнью. Если откроется, что я вам помогла бежать, мне будет нелегко смягчить гнев Кортеса. Война кончилась, слава богу, но – увы! – теперь я ему уже не так нужна, как раньше.

– Я кое-как могу прыгать на правой ноге, – сказал я. – В остальном придется положиться на волю случая. Хуже, чем сейчас, нам все равно не будет.
– Прощай, теуль, больше мне нельзя задерживаться. Я сделала все, что могла. Пусть твоя счастливая звезда поможет тебе уйти невредимым. Бели мы никогда больше не встретимся, прошу тебя, теуль, не думай хоть ты обо мне плохо, потому что в мире и без того найдется много людей, которые будут меня проклинать.
– Прощай, Марина, – ответил я, и она ушла.

Мы слышали, как дверь закрылась за ней, и голоса людей, уносивших ее паланкин, постепенно замерли в отдалении. Потом все стихло. Отоми еще некоторое время прислушивалась, стоя у окна, но казалось, вся стража ушла, почему и куда – я до сих пор не знаю. Издалека доносились только хмельные голоса солдат.
– Теперь за дело! – сказал я Отоми.

– Как хочешь, муж мой, но, боюсь, все это бессмысленно. Я не верю этой женщине. Изменница предаст и нас. На худой конец, у тебя теперь есть меч, и ты сумеешь им воспользоваться.
– О чем тут говорить? – возразил я. – В жизни нет ничего страшнее пыток и смерти, а нас ждет и то и другое. Чего же нам еще опасаться?

Я сел на табурет и, пользуясь тем, что руки мои остались сильны и невредимы, принялся вырубать острым мечом деревянные прутья решетки один за другим, пока не проделал отверстие, через которое можно было протиснуться. За все это время никто поблизости не появлялся. Затем Отоми помогла мне одеться в принесенный Мариной костюм испанского солдата – сам я не смог бы с ним справиться. Трудно представить, какие муки испытывал я, надевая проклятое платье, а особенно натягивая длинные испанские сапоги на свои обожженные ноги. Несколько раз я останавливался и спрашивал себя: не лучше ли просто умереть, чем терпеть такую ужасную боль? Наконец с этим было покончено, и теперь пришла очередь Отоми облачиться в позорный наряд, который для большинства индианок был страшнее смерти. Мне кажется, что, надевая его, она испытывала еще большие страдания, чем я, хотя и другого рода, ибо для гордой Отоми это платье было ужаснее тернового венца.

Но вот переодевание закончилось. Отоми жеманно прошлась передо мной и спросила с дикой насмешливой улыбкой:
– Ну как, солдатик, хороша ли я? Ах, душка!..
– Перестань дурачиться! – оборвал я ее. – Какая разница, во что мы переодеты, если речь идет о жизни?
– Большая, муж мой. Но тебе, мужчине и чужестранцу, этого не понять! Я пролезу в окно первой и буду ждать тебя. Если ты не сможешь последовать за мной, я вернусь, и мы покончим с этим маскарадом.

Отоми быстро проскользнула в отверстие – она была сильна и гибка, словно оцелот
[41]

. Поднявшись на табурет, я постарался сделать то же самое, насколько мне позволяли мои раны. Мне удалось наполовину высунуться из окна, но тут я застрял и повис, как дохлая кошка. Наконец Отоми буквально выдернула меня наружу, и мы оба свалились на землю. Я не смог удержать стона. Отоми поставила меня на ноги, вернее, на ногу, потому что я мог ступать только на одну из них, и мы огляделись. Вокруг не было ни души; даже пьяные вопли в лагере стихли. Вершина Попокатепетля уже розовела под первыми лучами солнца. В долину спускался рассвет.

– Куда теперь? – спросил я.
Хорошо еще, что Отоми с ее сестрой, женой Куаутемока, и другим женщинам разрешили свободно ходить по лагерю, и она, подобно большинству индейцев, прекрасно запоминала дорогу, по которой прошла хоть раз, так что теперь Отоми могла вести меня хоть в кромешной тьме.
– Пойдем к южным воротам, – прошептала она, – может быть, теперь, когда бои кончились, их не охраняют. По крайней мере эту дорогу я знаю.

Мы двинулись вперед. Я прыгал на одной ноге, опираясь на плечо Отоми. С большим трудом мы одолели ярдов триста, никого не встретив, но тут счастье нам изменило. Завернув за угол какого-то дома, мы лицом к лицу столкнулись с тремя солдатами, возвращавшимися к себе в сопровождении нескольких слуг после ночной попойки.
– Это еще кто здесь? – заорал один из них. – Как тебя зовут, друг?
– Доброй ночи, братец, бай-бай! – ответил я по-испански хриплым голосом пьяницы.

– Ты хочешь сказать, доброе утро? – рассмеялся солдат, потому что уже светало. – Но как твое имя? Я что-то тебя не знаю, хотя рожа твоя мне знакома. Уж не встречались ли мы в бою?
– Не имеешь права спрашивать мое имя! – важно ответил я, раскачиваясь взад и вперед. – Не дай бог, узнает мой капитан, – тогда всем не поздоровится. Он у нас непьющий. Дай руку, девка, пора спать, бай-бай. Видишь, солнце уже садится!
Солдаты расхохотались. Один из них обратился к Отоми:

– Брось этого пьяного дурня, красотка, пойдем с нами!
Он потянул ее за руку, но тут Отоми повернулась к нему с таким свирепым видом, что испанец от удивления отступил, и мы, шатаясь, побрели дальше.
Когда угол дома скрыл нас от солдат, силы меня оставили, и я рухнул на землю от невыносимой боли: пока солдаты могли нас видеть, мне приходилось ступать на раненую ногу, чтобы не возбудить их подозрения. Отоми попыталась меня поднять.
– Вставай, любимый! – умоляла она. – Надо идти, или мы погибнем.

С мучительным стоном я поднялся на ноги. Ценой каких страданий мы добрались до южных ворот – невозможно сказать. Мне казалось, я десять раз умру, прежде чем их достигну. Но вот наконец ворота, и возле них, по счастью, ни одного солдата: все испанцы спали в караульне. Только три тласкаланца дремали у маленького костра, завернувшись с головой в свои плащи-одеяла, – на рассвете посвежело.
– Открывайте ворота, собаки! – гордо потребовал я.

Увидев перед собой испанского солдата, один из тласкаланцев встал на ноги, затем, помедлив, спросил:
– Зачем? Кто приказал?
Я не видел его лица, скрытого одеялом, но голос показался мне знакомым, и страх охватил меня. Однако нужно было отвечать.
– Зачем? А затем, что я пьян и хочу проспаться на травке, пока протрезвлюсь. Кто приказал? Я приказал, дежурный офицер! Живей, не то я прикажу тебя сечь до тех пор, пока ты не отучишься навсегда задавать дурацкие вопросы. Слышишь?

Тласкаланец заколебался.
– Может, разбудить теулей? – обратился он к своему товарищу.
– Не надо, – ответил тот. – Господин Сарседа устал и приказал его зря не беспокоить. Пропусти их или не выпускай, только его не буди.

Я задрожал с головы до ног: в караульне был де Гарсиа! Что, если он уже проснулся? Что, если он сейчас выйдет и увидит меня? И в довершение всего я узнал наконец голос тласкаланца, – это был один из пытавших меня мучителей. Только бы он не увидел моего лица! Палач наверняка узнает свою жертву.

Оцепенев от ужаса, я не мог произнести ни слова, и, если бы не Отоми, моя история на этом бы окончилась. Но тут она вступила в свою роль и сыграла ее превосходно. Солеными солдатскими шуточками Отоми заставила тласкаланца рассмеяться, и он открыл перед нами ворота. Мы уже миновали их, когда от внезапного приступа слабости я споткнулся, упал и покатился по земле.

– Вставай, дружок, вставай! – тянула меня Отоми с грубым смехом. – Если хочешь спать, подожди, пока мы доберемся до какого-нибудь укромного местечка под кустом!

Она нагнулась, чтобы поднять меня. Тласкаланец со смехом поспешил ей на помощь, и, опираясь на них, мне удалось встать на ноги. Но когда я встал, шляпа, и без того едва прикрывавшая мое лицо, упала на землю. Тласкаланец подобрал ее, протянул мне, и в этот миг наши глаза встретились. Хорошо еще, что свет падал сзади, так что мое лицо оказалось в тени.

В следующее мгновение я, подпрыгивая, двинулся дальше, но, оглянувшись, увидел, что тласкаланец с растерянным видом смотрит нам вслед, словно не веря своим глазам.
– Он узнал меня, – шепнул я Отоми. – Сейчас он опомнится и побежит за нами.
– Скорей, скорей, – умоляла она. – Вон за тем поворотом заросли агав. Там мы спрячемся.
– Не могу! Сил нет, – прохрипел я и начал снова валиться.

Отоми едва успела меня подхватить. И вдруг, напрягая все силы, она подняла меня на руки и понесла, словно мать ребенка, прижимая к своей груди. Любовь и отчаяние помогли ей пронести меня так шагов пятьдесят до края насаждений агавы, но здесь мы оба рухнули наземь. Я скосил глаза на тропинку, по которой мы шли. Там из-за угла появился тласкаланец с утыканной обсидиановыми остриями палицей. Как видно, он решил избавиться от всех сомнений.
– Конец, – прохрипел я. – Он идет сюда.

Вместо ответа Отоми выхватила мой меч из ножен и сунула его рядом в траву.
– А теперь закрой глаза, – шепнула она. – Сделай вид, что спишь. Это наша последняя надежда.
Я закрыл лицо локтем и притворился спящим. Мне было слышно, как тласкаланец шел через заросли. Еще мгновение – и он уже стоял надо мной.
– Чего тебе надо? – спросила Отоми. – Ты что, не видишь – он спит? Не буди его!

– Сначала я должен взглянуть на этого человека, женщина, – ответил тласкаланец, отстраняя мою руку. – О боги, я так и думал! Это тот самый теуль, с которым мы вчера возились. Он сбежал!
– Ты с ума сошел! – рассмеялась Отоми. – Если он и сбежал, то только от пьяной драки и выпивки.
– Ты лжешь, женщина, или просто ничего не слышала. Этот человек знает тайну сокровищ Монтесумы. За него дадут царскую награду! – И тласкаланец взмахнул палицей.

– Стой, зачем же тогда его убивать? Я, конечно, ничего не знаю. Бери его, если хочешь. Мне этот пьяный дурень давно надоел.
– А ведь верно! Убивать его глупо. Лучше я приведу его живым к господину Сарседе, за это он меня и похвалит, и наградит. Эй, помоги мне!
– Управляйся сам, – сердито ответила Отоми. – Только сначала пошарь у него в карманах: может, там найдется чем поживиться нам обоим?
– Тоже верно, – проговорил тласкаланец, опустился передо мной на колени и начал выворачивать мои карманы.

Отоми стояла над ним. Внезапно я увидел, как исказилось ее лицо и в глазах сверкнуло жуткое пламя, такое же, как в глазах жрецов, приносящих жертву. Быстрее мысли она схватила меч из травы и со всего размаху обрушила его на затылок тласкаланца.
Он упал, не издав ни звука. Отоми тоже упала, но уже через мгновение она снова стояла на ногах, сжимая обнаженный меч и не сводя с убитого страшного взгляда.
– Вставай, пока другие его не хватились! Ты должен встать!

И вот мы снова двинулись вперед, продираясь сквозь заросли. Сознание мое мутилось, проваливаясь в черную бездну. Иногда мне чудилось, что все это страшный сон, и во сне я шел по раскаленному докрасна железу. Как сквозь туман, увидел я каких-то людей с поднятыми копьями, Отоми, бегущую им навстречу с простертыми руками, и больше я ничего не помню.


Все материалы, размещенные в боте и канале, получены из открытых источников сети Интернет, либо присланы пользователями  бота. 
Все права на тексты книг принадлежат их авторам и владельцам. Тексты книг предоставлены исключительно для ознакомления. Администрация бота не несет ответственности за материалы, расположенные здесь