Дневник

Дневник


ЗАПИСЬ ОДИННАДЦАТАЯ 

Теперь пьян. Так лучше. Могу рассказать, что произошло. Должен рассказать. А то эти истерики на бумаге мне самому неприятны. Так хоть будет ясно, почему я взвинчен. 

Итак: сегодня после полудня я отправился обходить знакомых. Двери открыли только трое. Они смотрели сквозь меня, когда я просил у них денег, — будто не могли сфокусировать на мне плавающий взгляд. Их лица были похожи на обмылки. Кажется, они с трудом меня понимали. 

Но дали сорок рублей. 

На четвертом этаже на окне лестничной площадки подобрал пять пивных бутылок, сунул в пакет, который теперь всегда ношу с собой. 

Постоял у своей квартиры, испытывая жгучее желание позвонить. Знал, что хозяина нет, но предчувствовал, что звонок мой заставит кого-то зашевелиться. 

Кого? 

Не подобного ли тем, что живут под лестницей? 

Стоп! Забегаю вперед... 

Постоял у двери и побрел вниз. Наткнулся на соседку с пятого этажа. Поздоровался. Она повела себя странно: вздрогнула, дернулась, и заторопилась — почти побежала по ступенькам. 

А потом я услышал песню. 

«Вставайте, товарищи, все по местам, последний парад наступает...» 

Галлюцинация — решил я. Но, спустившись ниже, вдруг понял, что песня доносится из-под лестницы, где мне уже не раз чудилось движение. 

И я заглянул туда — за коляски и ржавые санки. 

Там оказалось больше пространства, чем я всегда думал. 

Там в глубокой тьме тлел крохотный огонек, а вокруг него сидели люди. 

Впрочем, нет, не совсем люди. 

Там сидели СУЩЕСТВА, похожие на уродливых людей. Они были невысокого роста, горбатые, колченогие. Их бледные лица были раздуты и напоминали неровные комки теста. Волосы — у некоторых как грязная пакля, у других как звериная шерсть. Одежда — сплошь рваньё. 

«... Врагу не сдается наш гордый «Варяг»... 

— Привет, — сказало одно из этих существ, поворачиваясь ко мне. — Водка есть? 

— Нет, — на автомате ответил я. 

— Будет, приходи, — сказало оно. 

— А вы кто? — очумело спросил я. 

— А то ты не видишь... живем мы тут... 

Они действительно там жили — и, кажется, довольно давно. Как же я раньше их не замечал? Почему их не гонят отсюда? Почему им позволяют здесь находиться? 

Всё это промелькнуло в моей голове в одно мгновение. 

Второе мгновение дало разгадку — никого тут нет. Это лишь моя галлюцинация. И живет она не под лестницей, а в моем больном мозге. 

 

ЗАПИСЬ ДВЕНАДЦАТАЯ 

Я вижу их всё больше, всё чаще. Они всюду. Уродливые и страшные. Отвратительные, отталкивающие. Они сидят на тротуарах, роются в урнах, справляют нужду в кустах, в лифтах, за гаражами. Они ютятся под лестницами, они оккупируют дома-развалюхи, они обитают в подвалах и на чердаках. Они всюду, буквально везде — в парках они ловят собак, на свалках ищут одежду и прочее барахло, с помоек тащат еду, на рынках воруют кошельки. Они паразиты, как клопы, как тараканы. Но клопов и тараканов можно увидеть, включив ночью свет, их можно поймать и раздавить, а эти — совершенно неуловимы, абсолютно невидимы. 

Я один их вижу. 

Всюду. 

Это потому, что я постепенно становлюсь таким же, как они. 

 

ЗАПИСЬ ТРИНАДЦАТАЯ 

Это не галлюцинации. Теперь я в этом уверен. Эти существа абсолютно реальны. Все они когда-то были обычными людьми, но потом их жизнь сломалась — и они изменились. Они опустились — и оказались на самом дне мира, куда взгляд обычного человека не может проникнуть. 

Это словно параллельные пространства. Да, да! Именно так! Мы здесь, рядом, мы живем в одном мире, но в разных его плоскостях. 

Когда-то я читал, что пчелы не замечают, не воспринимают людей, не знают об их существовании. Так уж они устроены. 

А благополучное человечество не подозревает о существовании другой вселенной — вселенной изгоев. 

Вчера я, уже ничего не боясь, ходил к своей квартире — и нос к носу столкнулся с новым ее хозяином. Он не увидел меня. Он прошел рядом — я мог бы его пнуть, мог бы толкнуть, подставить ногу, ударить по голове. 

Наверное, он даже ничего не понял бы. 

Как же я его ненавижу! 

Другие люди тоже не замечают меня. Не все. Но большинство. 

Вчера я воспользовался этим и украл бумажник. 

Нет, мне не стыдно. Документы я вернул — подбросил к двери. А денег там было сто тридцать рублей. Я никого не разорил. 

Нужно бояться собак. Они нас чуют. 

Еще я опасаюсь милиционеров. Многие из них меня всё еще замечают. Думаю, это временно. 

Дна я пока что не достиг. 

Но я туда стремлюсь. 

У меня есть план... 

 

ЗАПИСЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ 

Наблюдаю. Анализирую. 

Они разные. У них существует определенная иерархия (очень долго вспоминал это слово — чувствую, что тупею). Те, что обитают на улице — самые низшие. Они держатся стаями, и воюют с другими подобными стаями. Из-за помоек воюют, из-за еды, из-за пространства. Другие селятся в домах — в подвалах, в подъездах, на чердаках. Их меньше, они образуют подобие семей. Они обычно сильней тех, что живут на улице, хитрей и умней. Но выше их стоят «домовые» — живущие в квартирах бок о бок с обычными людьми. Эти пользуются всеми благами, не знают проблем с едой, и даже с домашними животными находят общий язык. 

За последнюю неделю обошел все окрестности. Трижды дрался. Они слабы. В подвале дома номер десять на Минской улице я легко одолел троих мужчин. 

В иерархии я стою выше их. Физически я более развит. И мой ум гораздо острей. 

Эти, уличные — почти животные. 

Мое место не с ними. 

Экспериментировал. Подсаживался к обычным людям, придвигался в упор, заглядывал им в лицо. Они меня не замечают, но какое-то чувство заставляет их отодвигаться. Если я их касаюсь, они вздрагивают и либо начинают чесаться, либо ищут на себе насекомых. Одного я сильно ударил в лоб — и тогда он меня увидел. 

Делаю вывод: надо вести себя тихо. 

Странно: в зеркалах и в витринах я с трудом различаю свое отражение. Приходится напрягать глаза и всматриваться. 

Осталось подождать немного. 

Нестерпимо хочу домой. 

 

ЗАПИСЬ ПЯТНАДЦАТАЯ 

Привык к зиме. Морозов почти не ощущаю. Когда очень холодно, иду с водкой в подъезд под лестницу. Разговариваем о разном, много поём. Они глупые, но лучшей компании мне не нужно. Узнаю много нового о жизни. 

А пишу всё реже и реже. Заставляю себя, голова должны работать. Но вроде не о чем писать. Зато много читаю, когда светло. Люди теперь выбрасывают много разных книг. Особенно нравится читать цветные журналы. 

Когда не очень холодно, живу в своем доме. Как эскимос. Как чукча. Снега навалило много, дом завалило с крышей. Получилась такая снежная избушка. Забыл как называется. Внутри тепло — особенно если прижаться к трубе. 

Ем совсем немного. Но всегда сыт. Даже чудно. 

Хорошо живу. Жду весну. 

 

ЗАПИСЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ 

С крыш капает. Слякоть и неприятно. 

Самое время. 

Вчера ходил на разведку. Разговаривал с домовым через дверь. Его зовут Саша, он уже старый. Помнит мою дочку. Говорит, она его несколько раз видела. Маленькие дети нас могут увидеть, я знаю. 

Меня тоже помнит. И жену. 

Я ему угрожал. Велел убираться. 

Он просил неделю. Хочет перебраться к соседке. Там пока свободно. 

Боится меня. 

Еще бы — я хозяин. 

Разрешил ему. Вернусь домой через семь дней. 

Скорее бы! 

 

ЗАПИСЬ СЕМНАДЦАТАЯ 

Сегодня! 

Собираюсь. Вещей почти нет. Складываю эти записи. 

Избушку оставлю Вадику. Он из уличных, но совсем не глуп. Просто слабый. И много пьет. 

Даже жалко всё бросать. Уж вроде и привык. 

Нет! Хочу домой! Там есть телевизор и ванна и диван. 

Там лучше. 

Сейчас иду... 

Вот сейчас... 

 

ЗАПИСЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ 

Как всё просто. Позвонил. Он открыл. Наверно думал мальчишки балуют. Выглянул, посмотрел вниз по лестнице. Никого не увидел. 

А я спокойно боком прошел мимо. Вошел в квартиру. 

В свою квартиру. 

В прихожей другие обои и мебель другая. Оленьей головы нет. Зеркало напротив двери, его раньше не было. И тумбочки не было. Ничего моего не осталось. И так везде — во всех комнатах, на кухне и даже на балконе. Но всё равно это моя квартира. Я ее знаю. Я помню, какой она была, когда здесь жила моя семья. 

Я вернулся домой. 

В кладовке много места. Поселюсь там. 

Но не собираюсь торчать в ней всё время. 

 

ЗАПИСЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ 

Он чужой! 

Не могу жить с ним рядом. Не хочу. 

Ненавижу! Ненавижу! 

Сегодня ночью я подошел к нему и долго смотрел, как он спит. 

Он отвратителен. 

Я многое о нем узнал. К нему часто приходят друзья, и они говорят о делах — мне противно их слушать. Еще они говорят о развлечениях. Они мучают молодых девушек, а потом хвастаются этим. Вспоминаю дочку. Может, у нее такой же друг? 

Я решусь. 

Честное слово, решусь. 

Вчера они гуляли втроем. До утра шумели. Приходил милиционер, но сразу ушел. Они грозились узнать, кто его вызвал. Потом опять были женщины. 

Как же это всё мерзко... 

 

ЗАПИСЬ ДВАДЦАТАЯ 

Я словно в раю. Когда никого нет дома, я смотрю телевизор. Я снова стал читать хорошие книги. Откуда они у этого недочеловека, зачем? Я принимаю душ. В холодильнике всегда есть еда. Впрочем, я не сильно в ней нуждаюсь. Я очень изменился. Боюсь признаться себе в этом — но, кажется, я больше не человек. Я кто-то другой. Вылупившийся из старой оболочки — так бабочка выходит из кокона. 

Я — человек-невидимка. 

Я могу всё. Мне всё дозволено. 

Не боюсь его больше. 

Вчера облил его красным вином. Позавчера выкинул в окно бутылку водки. Одному из его дружков отрезал волосы. 

Не могу удержаться. Хоть и ругаю себя каждый раз за это. 

Он приглашал попа. Тот махал кадилом и кропил святой водой. Обрызгал и меня. Что толку? Я не чёрт. Я — хозяин этой квартиры. 

 

ЗАПИСЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ 

По ночам наваливаюсь на него сверху и душу. Не даю двинуться. В полночь включаю телевизор на полную громкость. Сбрасываю с полки книги. Рву простыни. Рисую на зеркале разные знаки и буквы. 

Он боится, я это вижу. 

Когда ложится, оставляет свет в других комнатах. Под подушкой прячет пистолет и фонарик. Всё чаще вызывает себе подружек — при них я веду себя тихо. А сегодня он врезал замок в дверь спальной комнаты. Что ж, даже если он сумеет там без меня запереться, я всё равно смогу стучать и царапать дверь. 

Я здесь хозяин! 

Я заставлю его отсюда съехать. 

Не будет ему никакой жизни! 

 

ЗАПИСЬ ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ 

Перестарался. 

Но ничуть не жалею. 

Только холодок в груди — я убил человека. 

Да, он, наверное, заслуживал смерти. Но сейчас мне как-то неуютно, и тошно, и муторно. 

Я лишь хотел выгнать его из квартиры, как он сделал это со мной. 

Этой ночью он заперся в спальне, но я был уже там. В два часа ночи я сел ему на грудь. Я душил его, и чувствовал, что ему сниться кошмар. Потом он проснулся. Вокруг была непроглядная тьма, хотя вечером он оставлял включенной лампу на тумбочке. Он захрипел, задыхаясь, вырвал правую руку из-под одеяла. Ударил ладонью по невидимой кнопке. Но лампа не зажглась. Я выдернул ее из розетки. 

Он задергался, пытаясь меня скинуть. Но я крепко держался. 

Он вытащил пистолет из-под подушки. Но я увернулся от выстрела, и выбил оружие из его руки. 

И тогда он выхватил фонарь. 

Луч света ударил меня в лицо. Я совершенно ослеп, я ослабил хватку. Но он уже не пытался вырваться. Он вдруг весь обмяк, и воздух вышел из него, как из проколотой шины. 

У него не выдержало сердце. 

Думаю, я знаю, почему. Уверен. 

Он увидел меня. 

И умер от ужаса. 

 

ЗАПИСЬ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ 

Наконец-то всё кончилось: шум, сутолока, милиция, чужие люди. 

Теперь я один. В своей квартире. 

Теперь у меня всё хорошо. 

Жду. Знаю, что рано или поздно у меня появятся новые жильцы. Я не собираюсь им мешать. Опять займу кладовку. Стану жить тихо, ничем себя не выдавая. 

Если, конечно, они будут хорошие люди. 

Ну, а если нет... Что ж... 

Тогда придется напомнить им, кто здесь хозяин.