диптих созерцания.

Старый дом достался Достоевскому по наследству от дальнего дядюшки. Ходили слухи о том, что он был оккультистом и проводил жертвоприношения богу прямо в своем доме. Фёдор, хоть и считал себя христианином, не был фанатиком — в отличие от своего недавно почившего дядюшки.

 Поставив тяжёлые сумки на ветхое крыльцо, Достоевский начал обыскивать дверную раму. В наследственном письме говорилось, что ключ для входа находится именно здесь. Еле заметный блеск проржавевшего металла сверкнул в щели между стыком досок. 

 Дверь, издав протяжный, будто жалобный стон, отворилась. Взгляду открылись огромные комнаты, заполненные пылью, паутиной и горой непонятного хлама. Фёдор с лёгкой усмешкой оценил масштабы запущения и вошёл внутрь, притворив за собой массивную дверь. Воздух в доме был густым и неподвижным, как в склепе, и пах пылью, смешанной с запахом ушедших лет и старого дерева. 

 Резная мебель, явно стоящая несусветно дорого, безвкусные, потемневшие от времени, болотно-зелёные обои с мелким узором цветов, кричащие о дурном вкусе прежнего владельца. Достоевский чихнул от количества пыли в доме и продолжил осматриваться, с холодным интересом поворачивая голову. Хрустальные бра, висящие тут и там добавляли этому дому ещё больше антуража. Оборванные в нескольких местах шторы тоже истлели от времени.

 Внимание Фёдора привлекла крутая лестница, ведущая на этажи выше. Он осторожно поднялся по ступенькам, молясь про себя, чтобы здесь ничего не рухнуло. Второй этаж захватывал дух ещё больше, а количество спален привело в шок даже такого человека, как он. Камины находились почти в каждой комнате, а в коридоре висели картины. На них были изображены портреты неизвестных Достоевскому людей, подписи с их именами стёрлись от времени, а лак пожелтел и потрескался. Взгляд одного из портретов был прописан столь живо, что у Фёдора невольно побежали мурашки по спине. 

 Обойдя все три этажа и внимательно рассмотрев каждую комнату, Достоевский присмотрел себе одну маленькую спальню, которая была скрыта в лабиринтах коридора больше всего. Слегка убрав там пыль и разложив стопки вещей, он продолжил гулять по дому и рассматривать антикварные статуэтки, серебряные столовые приборы, хрусталь, находящийся почти в каждой части и аккуратно водить кончиками пальцев по стенам. 

 Родственники отреагировали на такую щедрость в сторону Достоевского от дяди скептически. Старшая сестра Фёдора — Вера скривила лицо, когда дошла до информации о передаче дома в письме. Бабки шептались и крестились. В тот момент Достоевский не придал этому значения, думая, что они недовольны именно распределением имущества, а не из-за слухов об особняке. 

 Фёдор пробыл в этом доме уже более трёх дней, и ничего странного, жуткого и уж тем более потустороннего не происходило. Единственное... с чердака слышался скрежет и тихий вой. Он оправдывал это живностью и открытым засовом, поэтому в один из дней решил залезть и проверить свои догадки. 

 Чердак по виду не особо отличался от остального особняка. Повсюду лежали коробки, свернутые ковры, старое кресло было перевернуто, и в сидушке обнаружилась дырка, видимо, постаралась моль. Пахло плесенью и старым воском. Холод здесь был особым — липким, проникающим в самое нутро. Чердачное окно и вправду было, но оно плотно закрыто и зашторено. Фёдор обернулся и приметил предмет, тщательно укрытый тёмной, не пропускающей света тканью. Он поежился от витающего холода в воздухе. Подошёл ближе и одним резким, решительным движением сорвал покрывало. Взору открылось зеркало, зафиксированное позолоченной рамой, наползающей на поверхность стекла. Сама поверхность была мутной, так что Фёдор с трудом разглядел своё отражение. Лёгкое разочарование настигло его. Он перевел взгляд за свою спину и обомлел. Сзади него, на стене, висела огромная картина, на ней был изображён Иисус Христос, распятый на кресте. Ниже холста лежали свечи и следы от воска, а также начерчена пентаграмма. Фёдор подошёл ближе и увидел вырванные страницы; пробежавшись по написанному на них тексту, он понял, что это была Библия. Неужели все те слухи и поговорки всё это время были правдой? Неужели его дядя настолько помешан на этом, что готов выделить непонятно для чего целый чердак? Ощущение чужого пристального взгляда сбивало с мыслей, но он старался не зацикливаться на этом. 

 Достоевский вздрогнул и вскочил на ноги, когда зеркало слегка сдвинулось на колёсиках. Оглядевшись, он приметил, что на чердаке никого, кроме него, нет. По крайней мере, он хотел так думать. Тряхнув головой, он спустился и продолжил заниматься уборкой и реставрацией особняка, но чувство, что в доме есть кто-то, кроме него, не отступало от него ни на секунду. То мимо проскользнёт непонятного происхождения тень, то руки коснётся холодный воздух. Фёдор не раз ловил себя на том, что прислушивается к тишине, пытаясь расслышать нечто не от мира сего. Он оправдывал странности просевшими балками, игрой света из плешивых штор и сквозняком. 

 Дни шли. Особняк из заброшенного постепенно превращался в жилой и чистый благодаря усилиям Фёдора, а те звуки с чердака так и не прекратились, хоть Достоевский полностью проверил помещение на наличие сквозняков или непрошенной живности, но ничего не обнаружил. 

 Фёдор протирал старый стол в одном из кабинетов. Открыл ящик, чтобы убрать грязь и там. Внутри лежал толстый, потрепанный жизнью блокнот. Он осторожно достал его и плюхнулся в кресло, раскрывая страницы. Это был дневник. Дневник его дяди. Всё исписано крупноватым, но аккуратным почерком. Прочитав записи, Достоевский понял, что это больше похоже на ежедневное описание какого-то эксперимента или, если слова про его дядю были правдой, обряда.

«Всё пошло не по плану. Совсем не по плану. Вероятнее всего, я совершил какую-то ошибку в последовательности действий. Но какую? Появилось слишком сильное существо. Оно не поддается моим действиям. Оно скоро сведет меня с ума. Всё, чем я так долго занимался, сейчас просто превращается в пыль, а всё из-за одной ошибки? Надо заточить его. Да... Именно это я и сделаю».

 Солнце на миг выглянуло из-за туч, и холодный луч, словно пылинку, осветил лежащий на столе дневник. Этот внезапный, почти будничный свет показался Фёдору кощунственным. Достоевский поморгал, анализируя в голове прочитанное. Слова в дневнике жалились, как шершни, под черепной коробкой. Он физически ощутил вкус железа на языке — знакомый привкус надвигающегося, нежелательного события. Его дядя настолько одинокий, что начал бредить и видеть каких-то существ? Но там написано про звуки... А те же ли это звуки, что слышал он сам? Есть ли шанс, что всё это ─ правда? 

«Нет, это бред. Такого не может быть», ─ прокручивал ответы на свои же вопросы Достоевский.

 Фёдор решил изучить эту тему, чтобы самому не сойти с ума. Он пролистал десятки записей и книг, находящихся в кабинете умершего дяди. Усилия не , проходят зря ─ он находит вырванный лист с обрядом, вложенный в одну из сотен книг. Записка гласила:

«Ритуал допустим лишь в час, когда ночь достигает своей наиглубочайшей густоты — в два пополуночи. Необходима полнейшая тьма: никакой свет извне не должен коснуться места действия. Тишина должна быть абсолютна, не нарушена даже дыханием. Начерти пентаграмму мелом. Расставь двенадцать свечей по её контуру. Слова силы заключены в книге N, страница 126, абзац пятый…»

***

 Как бы абсурдно ни выглядело со стороны, но Фёдор всё равно подошёл к подготовке тщательно. Темнота ночи не пугала, лишь забавляла. Всё как по инструкции: никакого отпугивающего света, абсолютная тишина и стрелки часов стремительно летели к нужному, проклятому месту. Густой запах тлеющего фитиля витал в воздухе, отчего становилось немного спокойнее. Пламя двенадцати свечей подрагивало от дыхания Достоевского, вырисовывая на стенах различные картины. 

 Часы пробили два часа. Фёдор опустил глаза в книгу, начиная спокойным, словно штиль моря, голосом зачитывать священные слова. Звуки лились из его рта водопадом, да так, что даже самые невнимательные слушатели невольно увлеклись бы. Когда он кончил, настала полная, звенящая тишина, разрываемая только треском свечей. Достоевский усмехнулся. 

 «Конечно, ничего не произошло. Было очень наивно думать наоборот», — он встал, потушил все свечи, смеясь внутри над своей опрометчивостью. Мелкая толика разочарования от потраченного зря времени ощутимо чувствовалась, но триумф от оправдания своих догадок перекрывал всё. 

 Треск со стороны зеркала заставил усомниться в своих выводах. Фёдор щёлкнул по выключателю, озаряя светом чердак. Пред ним предстал… парень. Высокий рост, каштановые, чуть кудрявые волосы, довольно миловидное лицо, худое телосложение. На вид — совсем обычный. Он потянулся и оглянул комнату взором пустых, карих глаз, словно смотрящих тебе прямо в душу, вскрывая всю твою греховную сущность. Парень оценивающе смотрит на Достоевского. 

— Ты не похож на него. 

— На кого? — холодно спросил Фёдор, не отводя взгляда. Рука сама собой потянулась к складному ножу на колонне из коробок. 

 Парень проигнорировал его вопрос. Он подошёл к краю пентаграммы, но за её края не вышел. Втянул воздух, словно запах помещения может дать ему какую-то информацию. 

— Зачем ты меня высвободил? Я ни за что не поверю, что у тебя нет какой-либо цели, — он проговаривал это ровным, без единой интонации голосом. 

— Для начала ответь, кто ты такой.

— Некультурно игнорировать вопросы собеседника, — фыркнул парень, не замечая возгласов Достоевского по поводу того, что он только что это делал сам. — Я ангел. 

— Ангел? — переспросил Фёдор. — Ты не похож на ангела. 

— А как они в твоём понимании выглядят? С нимбом, белыми крыльями и детским лицом? — посмеялся парень. — Не ожидал от тебя такой банальности. 

— Не говори так, словно меня знаешь.

— Ты хотел доказать, что ничего нет. Теперь же доказал обратное. Я — наблюдатель. Я всё знаю об этом доме, о твоём дяде и о тебе.

 Фёдор замирает. Нож в руке кажется бесполезной игрушкой. Прежняя уверенность с крахом разрушается, оставляя в голове копошащиеся мысли, словно личинки. Его лицо не выражает ни единой эмоции. Парень молча и с липким интересом наблюдает за реакцией Достоевского. 

 Бред. Не может такого быть. Это всё — чистой воды галлюцинация либо чья-то несмешная шутка. Но подобные совпадения очень редки. 

— Докажи, — спокойно говорит Фёдор, откладывая нож обратно на стол. 

— Доказать что?

— Что знаешь обо мне всё. Если ты меня не обманываешь, — притворно-милая улыбка скользнула по его лицу. 

— Хорошо, — подозрительно быстро согласился ангел. — Твоё имя — Фёдор Достоевский. Ты недавно окончил филологический университет и собирался устроиться на работу в библиотеку. 

— Как умер мой дядя? — ещё одна проверка. Ту информацию, которую рассказал о нём ангел, может легко узнать любой желающий. 

 Ангел делает шаг назад, в самый центр пентаграммы. Свечи сами по себе зажигаются, одна за другой. Гигантская тень озарила лицо Иисуса Христа, словно намекая на действие небесных сил. 

— Твой дядя не сошёл с ума. Он увидел слишком много. Он хотел познать природу своего греха, вырвав её из ангела. Но он ошибся, вызвав не того ангела, которого планировал. Попытки исправить ситуацию не увенчались успехом, поэтому он хотел заточить меня здесь, но запер собственный разум и страх в этом зеркале. А я просто смотрел.

 Достоевский понимающе кивает и расслабленно опирается бедром о столешницу, скрещивая руки на груди. 

— Что тебе нужно? Почему ты остался?

— Мне ничего не нужно. Ты нарушил ритуал, и теперь связь иная. Пока дом стоит — я здесь, — спокойно, почти скучающе ответил парень. 

— И что теперь? Будешь вечно преследовать меня?

— О нет. Это ужасно скучно, — драматично вскинул руками ангел. — Я буду наблюдать. А ты будешь пытаться меня не замечать. 

 Парень разворачивается и спускается с чердака, проходя сквозь дверь, словно он — несуществующая материя. Фёдор, слегка ошеломлённый, следует за ним. Ангел садится в кресло около холодного камина, принимая позу хозяина дома. Достоевский со смешком останавливается у дверного проёма. 

— Чай будешь? Тот, что с бергамотом. Ты пьёшь его, когда размышляешь, — глядя в пустой камин спрашивает парень. 

— Я не говорил, что люблю с бергамотом, — после недолгой паузы отвечает он. 

— Ты и не говорил, — повернулся парень, кривя улыбку. 

 Фёдор идёт на кухню. Его движения автоматичны. Он кипятит воду. За его спиной стоит тень. Звуки больше не тревожат. Даже пугающе понимать, что теперь ты не один. За тобой постоянно наблюдают. И этого не избежать. Достоевский кладёт в чашку два пакетика. Один — обычный. Другой — с бергамотом. 

— Как тебя зовут-то? — поворачиваясь, спрашивает он, ставя на стол дымящиеся чашки. 

— Дазай Осаму. 

— Тогда будем знакомы, Дазай Осаму.