динозавры.

В его детских воспоминаниях не было ничего светлого, кроме, пожалуй, матери, от которой иногда перепадало тепло. Так что детство прошло не лучшим образом, по большей части из-за отца. Нил боялся его до трясучки, до холодного пота на спине; каждое воспоминание, связанное с ним, отдавалось острой, ноющей болью.

Однако одно маленькое воспоминание зацепилось в сознании особенно сильно. Случилось это, когда ему только исполнилось восемь лет.

В тот день ему всё-таки удалось выйти с матерью на прогулку, что само по себе было огромной редкостью. Да и то не обошлось без охранников: двое хмурых мужчин в черном пристально наблюдали за ними, не выпуская из виду ни его, ни мать. Они маячили поодаль, словно тени, напоминая, что даже это короткое счастье — под контролем. Нил чувствовал их взгляды кожей, но старался не обращать внимания. Воздух на улице казался пьянящим после вечного заточения в четырех стенах.

Он крутил головой по сторонам, разглядывая редкие машины, и вдруг впереди показалась детская площадка. Она была такой яркой, такой нереально красивой, что у Нила перехватило дыхание. Качели, горка, песочница — для него это было что-то сверхъестественное. За всё своё детство он побывал там от силы раза два, и то урывками.

Мать взяла его под руку, и они направились к скамейке. Она села, с облегчением выдохнув: всё же ходить на каблуках по асфальту ей было сложновато. Довольно мягким голосом, но с привычной осторожностью она сказала:

— Иди, поиграй. Только далеко не уходи. Будь аккуратен, — строго, но мягко приказала она.

И тут случилось то, что удивило Нила больше, чем сама площадка. Она чмокнула его в лобик. Такое теплое, быстрое прикосновение губ, от которого по коже побежали мурашки. Отпустив его, она тут же начала копаться в своей сумке, по-видимому, ища что-то важное, а он, всё ещё чувствуя на лбу это мимолетное тепло, забрал у неё со скамейки своего любимого динозавра — потрепанного, но самого верного друга в его одинокой жизни.

Нил не спеша играл с динозавром: то забирался с ним на горку, осторожно съезжая вниз, то копался в песочнице, то просто бегал по асфальту, рыча, словно настоящий хищник. Детей на площадке было мало, почти никого — и это было только на руку. Он сам не умел контактировать со своими ровесниками, а взрослые вызывали у него лишь страх и оцепенение. Он просто не знал, как с ними разговаривать, как смотреть им в глаза, когда они рядом.

Но всё же в тот день судьба приготовила ему подарок.

Когда Нил в очередной раз прибежал в песочницу и с головой увлекся игрой, зарывая своего динозавра в теплый, чуть влажный песок, он не обращал внимания ни на что вокруг. Пальцы приятно утопали в прохладной глубине, песок сыпался сквозь ладони, щекоча кожу. 

Но вдруг, подняв голову, он замер.

Совсем рядом, буквально в метре от него, в песочнице сидел мальчик. Светловолосый, с пушистыми волосами, которые топорщились в разные стороны, словно одуванчик. Солнечные лучи путались в этих белых прядках, заставляя их сиять. Он был такой маленький, такой хрупкий и милый, что Нилу на секунду захотелось даже улыбнуться. Сердце дрогнуло от неожиданной нежности к этому незнакомцу.

Но мальчику по соседству, видимо, было не до веселья. Тот, наоборот, нахмурился. Маленькие бровки сошлись на переносице, губки обиженно надулись, а в уголках глаз заблестели предательские слезинки. Нил сначала потупился, растерянно теребя в руках динозавра, даже не понимая, как реагировать. Он не успел открыть рта, как блондин подал первый голос.

— Ты сломал мой кулич, — сказал он сердито, но в этом сердитом голоске дрожала обида. — Надо вообще-то смотреть, когда куда-то идёшь играть!

Голос у незнакомца оказался тоненьким, чуть хрипловатым. 

Нил растерянно моргнул. Обычно в таких ситуациях он просто убегал, прятался за мать или замирал, делая вид, что это не с ним. Но здесь, в этой песочнице, бежать было некуда. Да и не хотелось. Что-то удерживало его на месте.

— Извини, — только и мог выдать из себя Нил, чувствуя, как щеки начинают предательски гореть. Голос прозвучал тихо, почти шепотом. — Ну, ты не расстраивайся, — добавил он неожиданно для самого себя, сглотнув комок в горле. — Я… я помогу тебе построить новый.

Мальчишка настороженно наблюдал за ним, исподлобья, изучающе. В его карих глазах читалось недоверие, но и любопытство одновременно. Он шмыгнул носом, вытирая его рукавом, и, видимо, решил, что Нил достоин снисхождения.

— Ну ладно, — наконец вынес вердикт блондин, чуть оттаяв. — Тогда ты должен мне построить большой замок. Самый большой на всей площадке. С башнями.

— Да, — выдохнул Нил с облегчением и даже улыбнулся — впервые за долгое время искренне, широко. — Да, хорошо. Я попробую.

Он начал копать руками песок, зарываясь в него по локоть, и мальчик, хоть и хотел сначала, чтобы Нил всё делал сам, не выдержал — присоединился. Сначала робко, одной рукой, а потом и вовсе забрал у Нила половину стройки. Они увлеченно лепили, спорили, где будет башня, а где ров с водой. В какой-то момент Нил понял, что даже не спросил, как зовут его нового друга.

— Меня Нил, — выпалил он, размазывая песок по щеке. — А тебя?

— Эндрю, — буркнул мальчишка, но тут же улыбнулся — впервые за всё время.

После того как замок был готов пусть кривой, с разваливающейся башней, но самый настоящий замок!, потом они начали бегать по траве. Смешно толкали друг друга, показывали языки, а потом играли в динозавров. От этого воспоминания сердце Нила ёкнуло ещё сильнее. Он помнил, как они спорили, к какому виду относятся. Эндрю твердил, что он — тираннозавр, свирепый и страшный. Нил гнул свою линию, что он трицератопс, потому что у него тоже есть игрушка с тремя рогами. Оба были неправы, конечно, если судить по науке, но какая разница? Главное, Нил мысленно порадовался, что взял с собой не одного динозавра, а сразу нескольких: хватило и на игру, и на спор, и даже чтобы поделиться.

Время пролетело незаметно. Солнце начало клониться к закату. Нил краем глаза увидел, как к нему направляется мама. Сердце ухнуло вниз. Это означало, что всё развлечение на сегодня закончилось. И, наверное, он придет сюда снова лет через пять, если не больше. стало очень грустно.

— Мой мальчик, нам надо идти, — мягко сказала Мэри, протягивая к нему руку.

Нил на секунду замер. Потом резко повернулся к Эндрю, который тоже притих, глядя на взрослую женщину с опаской. Нил судорожно сглотнул, зажал в ладони своего потрепанного трицератопса, а потом, повинуясь внезапному порыву, протянул его Эндрю.

— Оставь динозавра себе, — выпалил он быстро, чтобы не разреветься. — Это будет… как напоминание обо мне.

Эндрю удивленно моргнул, бережно принимая игрушку. Он ничего не сказал, только кивнул и сильнее прижал динозавра к груди.

Нил поднялся к матери, чувствуя, как ноги стали ватными.

— До встречи, — сказал он, обернувшись. Голос дрожал. — Я надеюсь, что мы с тобой скоро встретимся ещё. И… очень приятно было с тобой подружиться, Эндрю.

Он улыбнулся. С грустной, вымученной улыбкой, которая скорее была похожа на гримасу боли.

Мама взяла его за руку — её ладонь была тёплой и успокаивающей — и повела куда-то в сторону, прочь от этого маленького островка счастья. Нил шёл, но ноги не слушались, их будто приклеили к асфальту. Он не выдержал и обернулся в последний раз.

И так и ахнул про себя.

Эндрю сидел один. Он был таким маленьким, таким хрупким на фоне огромной пустой площадки. А Нил уходил оттуда всё дальше и дальше. Ему хотелось сейчас вырваться из маминых рук, побежать к нему, обнять крепко-крепко, снова веселиться, играть, спорить, кто из них тираннозавр. Но он знал: нельзя. Если он это сделает, то получит по первое число. Отец не прощает непослушания.

Так что он сжал зубы, сжал кулаки, сдерживая накатывающие слёзы. Мать, кажется, что-то почувствовала, но ничего не сказала. Только сильнее сжала его ладонь.