didn't deserve

Одеяло было мятое и тёплое, пахло зубной пастой и пóтом. Под подушкой тяжелым металлом покоился перочинный нож. На всякий случай.

За картонными стенами слышались знакомые голоса.

— Ты совсем ахуел? Он все только портит! А вдруг он нас сдаст?

— Он не будет! Он честный, он не предаст не меня! – знакомый голос. Любимый голос. Феликс его любил больше всего на свете. Голос кричал, был грубый и прокуренный, и только рядом с Феликсом голос теплел, становился спокойным и мягким.

— Да, он не предаст тебя, но предаст остальных.

Голоса стали тише, парни почти рычали друг на друга, будто два готовых броситься в атаку зверя, из-за чего подслушивать стало в разы труднее любому другому человеку, но не Феликсу.

— У тебя нет прав так говорить. Феликс ещё ничего плохого не сделал, а ты уже хочешь его выгнать.

— Я хер знает, зачем ты его взял! Он все нам завалит. Он – обуза, и лишний рот, и то, в который еду впихивать приходится, чтобы он у нас на глазах не здох... Ты заебал его выгораживать! – по чему-то деревянному ударили. По столу, видимо. – То, что он тебе сосет – не значит, что он заслуживает место в нашей банде.

Голоса стихли. Тишина была давящая, неприятно-долгая. На улице оглушительно заревел мотор.

— Что-о? – издевательски протянули. – Не сосет? Ширинку не нащупал?

Дальше Феликс не слышал. Он забрался головой под одеяло и закрыл уши руками. Больше всего на свете он ненавидел звуки ударов. Но понимал, что удары сейчас будут. И много. Возможно, даже ногами.

Дверь распахнулась. По шагам Феликс сразу узнал Хенджина. Хорька. Дверь аккуратно закрылась – не хлопнула. Хенджин знал, чего Феликс боится. Шуршание. Через минуту возле Феликса легло голое, горячее тело, пахнувшее табаком и лосьоном после бритья. Даже из-под одеяла можно было учуять.

— Ну ты как? – теплая рука приподняла одеяло, и Феликс наконец-то вдохнул чужой запах полной грудью.

— Почему я им не нравлюсь?

— Ты не нравишься только Волку. Все остальные тебя любят, поверь.

— Не знаю, – Феликс придвинулся ближе, но парня не трогал. Боялся.

Он не знал, как выглядит Хенджин. Его муза. Его бог. Тот, кого Феликс больше всего хотел потрогать, прижаться, но никогда не делал сам. Он боялся приближаться к идеалу. К ощутимой красоте в вечной темноте его глаз.

Ему никто не говорил, что Хенджин красивый. Феликс сам это знал.

— Честно. Я бошку свинчу тому, кто тебя обидит.

— И Волку?

— Волку? Он сейчас хнычет от боли, как сопливая баба. Ему сильно досталось.

Феликс молчал.

— А тебе?

— Можешь потрогать.

Феликс невесомо положил пальцы на подбородок, нащупывая влагу. Хенджин зашипел, и парень тут же отдернул руку.

Феликс поднёс пальцы к носу, пытаясь унюхать чужую кровь. Нужно было себя сдерживать, чтобы не наброситься.

Вкусная, сладкая кровь, которую чувствуешь не каждый день. Ту, которую не заслуживаешь, но все равно получаешь по милости своего короля.

— Можно, Феликс.

Точка невозврата. Феликс впихнул в рот пальцы, вылизывая каждый. Самое опасное, самое любимое и сладкое блюдо. Его нельзя часто и много, иначе он обречет на страдания свое божество.

Феликс кусал и облизывал свои пальцы, боясь пропустить хоть каплю драгоценности, что ему досталась.

Кровь была солёная, с металлическим привкусом, еле теплая и жидкая, но для Феликса это был жидкий сахар. Самое сладкое и пьянящее, что он только пробовал.

— Ну тихо, тихо, – приговаривал Хенджин. – Пальцы искусаешь.

Феликс тут же вытащил пальцы изо рта, позорно вытирая скопившуся на губах и пальцах слюну краем одеяла. Мысленно он надеялся, что слизал все, что мог.

— Прости.

— Всё хорошо, – Хенджин забрался под одеяло, нащупывая талию Феликса. Болезненную, с торчащими рёбрами, белую и тонкую, как у мертвеца. – Черт возьми, малыш, ты ешь вообще?

Малыш молчал. Он и сам не помнил, когда ел "нормальную еду" последний раз. Позволить себе есть было наградой, а награду Феликс не заслуживал. Ему нравилось чувство голода, эта боль и подташнивание. Особенно хорошо было, когда он вспоминал, ради кого он голодает.

— Что же мне с тобой делать, а? – теплая рука легла Феликсу на щеку.

Феликс был готов взорваться. – Улыбнись-ка.

— Я не умею, ты знаешь.

— Умеешь, – большой палец погладил кожу, немного оттягивая щеку. – Дава-ай, мы же так долго старались.

От этого «мы» в животе становилось теплее, и чувство голода будто не чувствовалось вовсе.

Именно Хенджин учил Феликса улыбаться. Раньше Феликсу часто говорил про улыбку: он слышал о ней в песнях, в упреках родителей, на улице, и когда мама читала ему сказки. Он не понимал, что это, а Хенджин смог объяснить. Дал потрогать свою улыбку. Сначала она Феликса испугала, когда наткнулся на влажные зубы. Но Хенджин быстро его переубедил.

Феликс сделал все точно так, как его учил парень. Он приоткрыл рот, поднял сначала один уголок губ, потом другой и застыл в таком виде, подняв голову в сторону лица Хенджина.

— Господи, – засмеялся тот, – Ликс, нам ещё работать и работать.

— Прости, – Феликс расслабил лицо – так ему гораздо больше нравилось – и натянул одеяло по самый нос, – Я ужасен.

— Нет, ты не ужасен, ты чего? Все приходит с опытом. Я не буду больше так говорить, если тебя это обижает, – тараторил Хенджин.

— Нет, – послышалось из-под одеяла.

— Что?

— Обижай меня, если нужно... Я готов не есть и не спать, если ты этого хочешь. Тебя так много, а меня так мало, и я ни на что не горжусь. Я стараюсь, и я... я не умею улыбаться, и тебе это не нравится. Я научусь, обещаю. Я хочу, чтобы ты мной гордился... Нет, нет, не так, – Феликс скрутлся в позу эмбриона. – Я знаю, что я плохой, но я хочу стать для тебя лучшим. Вот.

— Феликс... – руки вытащили из-под одеяла, обхватили и прижали к себе, стискивая, бережно вдавливая его в свое тело. – Опять ты за свое. Мы же это уже обсуждали. Ты мой, а я – твой. Мы пара. И я такой же человек, как и ты.

— Нет, – упёрся Феликс. – Нет-нет-нет! Не сравнивай!

Хенджин тихо вздохнул и уткнулся в светлый затылок парня.

— Давай мы поговорим утром, а сейчас будем спать. Завтра у нас вылазка, и ты поедешь с нами. Нужен будет твой слух.

— Куда поедем? – больше всего Феликс любил обсуждать планы вылазок. Он любил быть частью коллектива. Или представлять, что таковым является.

— Банк на восьмой улице.

— Банк? Вы раньше не заходили так далеко.

— Ну, с нами не было тебя. Я улыбаюсь, если что, – пояснил Хенджин.

— Я знаю. Чувствую.

— Ну вот. А теперь спи, Феликс.

— Спокойной ночи.

— Так просто? А как же...

Хенджин приподнял голову Феликса и бережно накрыл чужие губы своими. Целоваться Феликс научился тоже с ним. В отличие от улыбки, целоваться Феликс любил. Каждый вечер поцелуй повторялся, и каждый новый был не похож на вчерашний.

Феликс не позволял себе целовать первым. Боялся, что сломает хрупкую стену своей веры в идеал. Но каждый вечер он забывался в этих губах, заставляя отключить разум и разрешить себе все, что ему снится.

Целовать эти тёплые губы, стучаться передними зубами об чужие, проводить языком вдоль контура губ и вдыхать запах Хенджина совсем близко.

Феликс верил каждому часу, проведённому с Хенджином. С его губами и запахом, тёплым телом и тихим прокуренным голосом. Феликс верил в него, как покорный монах, ожидая утренней молитвы, которая принесёт ему спокойствие. За которое он сможет отдать все, что у него есть, и что будет в будущем, лишь бы оно не заканчивалось.

Теплые губы были в незапекшейся крови – вкусной и манящей.Хенджин добровольно отдавал все, что мог. Он сжимал худую талию, разнося поцелуи по всему лицу Феликса, но постоянно возвращался к губам.

Феликс обнаружил себя уже с перекинутой через чужое тело тело ногой и с пальцами, сжимавшими чужие плечи.

— Надо спать, — прошептал Феликс, слезая с парня и нащупывая давно скомканное одеяло. Нельзя себе позволять многого.

— Раз уж ты так хочешь, – хохотнул Хенджин, помогая Феликсу расправить одеяло. – Сделаем это позже. У нас ещё целая жизнь впереди.

Феликс сглотнул.

— Да. Наверное.

— Я обещаю, малыш.

~~~

— Да хватит уже, – Волк собирал рюкзак, складывая в неё все необходимое: бутылек мощного снотворного, платки, банданы, экстренный запас патронов.

— Ты убил его! – возмутился парень, неподалёку натягивающий джинсы. – Взял и убил!

— Хорек – не вожак. Умер и умер. Он не был такой важной частью банды.

— Ну не скажи. Помнишь, как он троих полицейских за несколько секунд уложил? Не льсти себе, ты бы так не смог.

— Пасть заткни. У нас достаточно людей. Хорек слишком много себе возомнил. Почувствовал, что он тут главный. Но это нихера не так, ясно? – Волк метнул бешеный взгляд на парня и тут же отвернулся. – Одним больше – одним меньше. И без него справимся.

— А Феликс? Что с ним будет?

— Ты о нем ещё беспокоишься? – фыркнул Волк. – Ну найдёт у себя в кровати труп, ну раплачется, сбежит с нашей базы. Вот тебе цепочка событий. Мне на него насрать.

— А если...

Парень не успел договорить. С противным скрипом дверь их спальни открылась. На пороге стоял Ли Феликс.

С влажными, налитыми кровью белками глаз, тощий и бледный, с потрепынными светлыми волосами, в одной ночной рубашке, он неподвижно стоял в дверном проеме, неслышно дыша. Его рубашка была в липкой крови. Не его крови.

Феликс сдерживался и выжидал. Принюхивался и прислушивался. На щеках застыли горячие слезы. Слезы, которых он не заслужил. На губах застыл поцелуй, пропитанный прожитым временем и кровью. Его последний поцелуй.

То, чем жила его драгоценность – погубила ее. Ничто не было важно.

Можно не сдерживаться, можно не бояться. Его религия отреклась от материального облика, оставшись болью в груди, и поднялась высоко. Слишком высоко, чтобы Феликс смог до неё допрыгнуть.

Никого теперь не жалко. Они убили его бога, а значит, теперь они все должны умереть.

В его руках был теплый, нагретый подушкой перочинный нож.

— Аминь.