детство.

Тот день Луи запомнил кусочками — как разорванные страницы из книги, которые никак не сложить в единый рассказ. Ему было семь — возраст, когда мир ещё кажется надёжным, а взрослые — всемогущими.

Было раннее утро. Сентябрьский туман цеплялся за оконные стёкла их квартиры в Ислингтоне, размывая очертания улиц. Луи сидел за кухонным столом, разрисовывая края тарелки остатками овсянки.

Мама стояла у плиты. Её движения были резкими, непривычными. Обычно она напевала, готовя завтрак, но в то утро кухня молчала.

— Мам, а папа сегодня вернётся пораньше? — спросил Луи, выводя витиеватый узор ложкой.

Оливия не ответила. Только крепче сжала ручку сковороды. Раздался стук в дверь.

Луи помнил, как удивился: кто может прийти так рано? Папа вернется не раньше чем через час. Он помнил, как мама пошла к двери, а он — за ней, оставляя на паркете следы босых ног. Помнил лицо мужчины в тёмно‑синей мантии Сент‑Мунго — бледное, словно выцветшее от усталости.

— Миссис Уилсон… — начал он.

Дальше всё смешалось.

Слова «несчастный случай», «буйный пациент», «мы сделали всё возможное» падали, как камни. Луи стоял в коридоре, вцепившись в подол маминого халата, и не понимал. Папа — тот, кто чинил сломанные игрушки взмахом палочки, кто поднимал Луи над головой, будто тот весил не больше пёрышка, — вдруг стал «телом», «случаем», «попыткой спасти».

Оливия закричала. Она не заплакала и не всхлипнула, она закричала так, что задрожали стёкла в шкафу. Сватила вазу со столика и швырнула её в стену. Осколки брызнули во все стороны, как замороженные слёзы. Луи отшатнулся, прижался к стене, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую пижаму.

— Это из‑за тебя! — истерический голос матери резанул его, будто осколок. — Из‑за тебя он туда пошёл! Понимаешь?!

Луи не понимал. Он просто стоял, сжимая кулаки, чтобы не заплакать.

— Ты… ты — не такой, как все! — Оливия шагнула к нему. В её глазах было столько боли, что Луи захотелось исчезнуть. — Он работал там, потому что ты… ты!.. Потому что тебе нужно было учиться в их проклятой школе, носить их проклятые мантии, говорить их проклятые слова!

Каждое «ты» било, как удар.

Луи отступил. Он хотел сказать: «Я не виноват, я не при чем!», но голос пропал. Вместо этого он развернулся и побежал. Не в свою комнату, а в гостиную, где на стене висел портрет отца. Джефферсон улыбался с холста, как всегда спокойно и уверенно, будто знал, что всё будет хорошо.

— Папа… — прошептал Луи, прижимая ладони к стеклу. — Пап! Папа, скажи ей, что я не виноват!..

Но портрет молчал. За спиной уже гремели шаги.

— Где ты прячешься?! — Оливия ворвалась в комнату, задыхаясь от слёз и гнева. — Ты думаешь, если спрячешься, всё исчезнет? Нет! Он мёртв! И это — твоя вина!

«Он мëртв»

«Твой вина»

Она схватила его за плечи, тряхнула. Луи почувствовал аромат утреннего кофе, который они так и не допили.

— Я не хотел… — выдавил он. — Я не…

— Не хотел?! — её голос сорвался. — Ты даже не понимаешь, что натворил!

Луи замолчал. Просто смотрел на мать, не разбирая слов, которые она кричала. Внутри него росла ледяная стена. Она росла быстро, как мороз на окне, и с каждым мгновением отделяла его от той части себя, которая ещё верила, что мама его любит.

Оливия вдруг отпустила его. Осела на пол, обхватив голову руками. Её плечи содрогались, а Луи вдруг стало ее невыносимо жалко.

— Уходи, — прошептала она, не поднимая глаз. — Просто уходи.

Он вышел. Не в свою комнату и не на улицу, Луи пошёл в ванную, закрыл дверь, включил воду и стоял там, слушая шум воды, пока не понял, что дрожит. Тогда он сел на край ванны, обхватил колени и наконец заплакал. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал.

Позже он узнал, что отец погиб, пытаясь снять проклятие с человека, который сам не знал, что одержим. Джефферсон не успел защититься — заклинание ударило первым.

Но для Оливии это не имело значения.

Для неё всё свелось к простому уравнению: магия = смерть. А Луи — часть магии. Значит, Луи — часть вины.

В следующие дни дом превратился в лабиринт молчания.

Оливия перестала смотреть на него. Перестала называть по имени. Она двигалась по квартире, как призрак, собирая вещи Джефферсона, складывая их в коробки, будто пыталась стереть саму память о нём.

Луи прятался в своей комнате. Рисовал. На листах появлялись тëмные силуэты, люди с черными крыльями, глаза, смотрящие сквозь него.

Однажды он услышал, как Оливия говорит по телефону. Еë голос тихим, надломленным:

— …не могу смотреть на него. Каждый раз, как вижу, вспоминаю… вспоминаю, что он — его сын. Что он — такой же.

Луи замер у двери.

«Такой же»

А потом развернулся и ушёл.

Разговор с Мари, сестрой Джефферсона, и переезд к Нитеркоттам он помнил смутно. Боялся принимать их любовь и заботу, а главное – магию, которая в их особняке была самым обычным делом.

Даже годы спустя, когда Луи держал в руках письмо из Хогвартса, когда смеялся с друзьями, когда сидел с Джоном в библиотеке — в самые тихие минуты он слышал эхо того утра.

«Это из‑за тебя».

Иногда, глядя в зеркало, он спрашивал себя:

«А если правда?»

Но потом вспоминал тëтушку Мари, обнимающую его в первый вечер в их доме, улыбку Джона, показывающего ему тайные ходы поместья, тепло очага в гостиной Нитеркоттов – и тихо отвечал:

«Нет. Я не виноват.»