дерево без корней

Дотторе усмехается, лёжа на твоих коленях. Кровь сочится из раны у него под рёбрами, тёплая и липкая. Ты пытаешься зажать её, но он слабо отводит твою руку.

А ведь он просто хотел знать. Понимать, как устроен мир, как превратить боль в силу, как обычному человеку без божественного взора добиться чего-то великого. Ради этих знаний он должен был стать таким. Потому что если тебе больно, когда тебя режут ножом, ты должен стать рукой, которая держит этот самый нож.

Всё было так, пока не появилась ты.

Ты — единственная, кто, вопреки его поведению, не отказывался от него. Мужчина проверял твои границы — говорил с холодом, делал больно, уходил на недели, потому что не мог прочесть твои мотивы. А ты возвращалась каждый раз, с нежным взглядом, улыбкой, с глупым и бесконечно человеческим «я просто хочу побыть с тобой рядом».

Он не понимал. Он, который играл с богами как с марионетками, — он не мог понять, почему ты смотришь на него так, будто он не чудовище. Будто он нормальный человек, заслуживающий внимания, тепла и заботы.

— Знаешь... — он шепчет едва слышно, и ты наклоняешься ниже, чтобы разобрать каждое слово. — Я ненавидел это. Твою... доброту.

Ты замираешь. Слёзы катятся по щекам, и одна из них падает ему прямо на губы. Он слизывает её автоматически — наверное, чтобы запомнить.

— Она разрушала моё видение мира, — продолжает он, и в его голосе впервые за много лет проскальзывает что-то, похожее на уязвимость. — Я думал: зачем? Зачем она делает вид, будто ей есть до меня дело? А ты говорила: «Ты не для пользы. Ты — для любви».

Он замолкает. Грудная клетка ходит ходуном, и ты чувствуешь, как его тело гаснет под твоими руками.

В его голове проносится последняя картинка — вы вдвоём, ты спишь на его плече, а он не двигается, потому что боится разбудить. Просто смотрит на твоё лицо, и думает одну единственную мысль, которую никогда не произносит вслух, потому что не знает, как такие вещи превращать в слова.

Сейчас он скажет, ведь больше не будет другого шанса.

— Ты... — он сглатывает с трудом, и ты видишь, как двигается его кадык, как напрягаются мышцы шеи. — Ты была единственной, для кого я не был лишним.

Твои пальцы гладят его волосы — светлые пряди у висков смешались с тёмными. Ему не нравилось, когда ты это делала, говорил, что это отвлекает. Но сейчас он закрывает глаза и позволяет себе просто почувствовать.

— Зандик... — ты шепчешь его имя, и в твоём голосе столько боли, что у него самого что-то сжимается внутри. То, что ты сама посадила в нём. — Не уходи... Пожалуйста, я не могу без тебя.

Он открывает глаза и смотрит на тебя долго, внимательно. В его взгляде нет больше насмешки или холода, есть только то, что он прятал годами, десятилетиями, всей своей бесконечной жизнью.

Он поднимает руку — с трудом, с титаническим усилием — и касается твоей щеки. Пальцы ледяные, но ты прижимаешь их к себе, будто это может его согреть.

— Посмотри на меня, — говорит он, и его голос вдруг становится твёрже, хотя ты знаешь, что это его последние минуты. — Не плачь. Я не стою твоих слёз.

— Ты стоишь, — выдыхаешь ты. — Ты стоишь всего.

Он смотрит на одинокое дерево над вами. На ветви, тянущиеся к небу, как чьи-то мёртвые руки. На первую звезду, которая зажглась прямо над твоей головой. Слишком красиво, чтобы ты плакала здесь из-за него.

Он делает последний вдох — глубокий, насколько может.

— Я... — его губы шевелятся, но звука почти нет. Ты наклоняешься так низко, что твои волосы падают на его лицо, и ты слышишь. Слышишь три слова, которые он никогда не говорил никому, даже самому себе.

— Я люблю тебя.

Ты замираешь. Мир вокруг перестаёт существовать — нет поляны, нет дерева, нет звёзд. Есть только он и его слова, которые висят в воздухе, такие хрупкие, такие недосягаемые, как и сам Дотторе.

Его рука медленно соскальзывает с твоей щеки, падает на траву. Глаза закрываются в последний раз — спокойно, без боли, без сожаления. На его губах застывает улыбка.

Ты смотришь на него и не можешь дышать. Всё внутри кричит, разрывается на куски, но ты молчишь, потому что боишься, что если заплачешь вслух — ты никогда не остановишься. Ты гладишь его волосы, его холодный лоб, его щёки, в которых ещё минуту назад была жизнь.

— Я тоже тебя люблю, — шепчешь ты в пустоту. — Я всегда любила. И всегда буду.

Но он уже не слышит. Никогда не услышит.