день 7: чувственная близость

Сигаретный дым не был полезен для здоровья, как и само курение в целом, если верить словам некоторых лекарей. Табак отравлял лёгкие, делал их чёрными сгустками в груди. Но нельзя было не согласиться, что сизый дымок, поднимающийся витиеватыми струями в небо, завораживал.

Иногда Айден просто поджигал сигарету и смотрел, как она тлеет, оставляя после себя запах жженного табака и пепел, стряхиваемый в специальную подставку. Смотрел на завитки дыма и не думал ни о чём. Умение не думать ни о чём — настоящий дар, который снисходил на него только по собственному желанию, не поддаваясь на уговоры и мольбы. Сейчас же он снова его покинул, оставляя вариться в каше из собственных мыслей в голове.

Было одиноко. Никакие дела не могли заменить тепла человеческого тела. К нему слишком быстро привыкаешь, оно действует как настоящий наркотик, намертво привязывая к тому, кто его дарит. Дикая кошка, привязавшись однажды к человеку, не отойдет от него больше ни на шаг.

Смотря на исчезающий в небе дым, он невольно думает о том, что случилось бы, останься от в храме. Будь Конрад жив или он недостаточно настойчив в решении уйти в академию. Была ли его жизнь проще?

Был ли в ней кто-то важный или всё его внимание занимал бы Безликий?

Стал бы он одним из тех, кто участвует в Дне Единения, однажды сломавшим его?

Узнал бы, что такое безоговорочное доверие и желание отдать жизнь за другого?

Айден должен был вернуться несколько дней назад. Цель его поездки в этом городе была достигнута. Новый храм Безликому получил свою церемонию и традиционное благословение от члена императорской семьи. Но разыгравшаяся непогода размыла дорогу и проезжать слишком близко к горам было небезопасно. Оползень мог сойти в любой момент. И даже после этого его ждали несколько дней в пути.

А так хотелось домой. Хотелось вернуться в свой кабинет, завернуться в своё одеяло и снова встретиться с поэтическим кружком. Хотелось снова согнать Николаса с любимого дивана, зарыться пальцами в светлые волосы и вдохнуть привычную смесь кожи и пота.

Айден никогда не забывал свой статус, но здесь он на него давил, а церемонии в храме всегда вызывали какое-то неправильное чувство ностальгии. Навевали воспоминания, о которых он предпочел бы забыть. О бесконтрольной магии, о смерти брата, о гнили, едва не унесшей что-то важнее, чем простой дознаватель и друг. Чуть не лишившей его жизни, пусть и не физической.

Навязчивое чувство меланхолии в непрекращающемся дожде вдали от дома делало воспоминания ярче и подчёркивало собственное одиночество. Здесь никто не мог назвать его по имени, никто не притащил бы ещё одну подушку, не посмел бы его беспокоить во время работы, привезенной «на всякий случай». Мелкие законопроекты, которые не требовали немедленного ответа, да расчёты за прошлые годы на продовольствие от казначеев.

Там, в столице, был его дом, и он не мог вернуться из-за идиотской погоды.

Там был тот, кто его ждал, и наверняка писал письма, которые не доходили по той же причине, по которой Айден не мог уехать. Красиво складывал слова в рассказы и сочинял стихи «от скуки». По мнению Айдена, в столице не бывало «скучно», что-то да вечно происходило, особенно среди вороха аристократов и их интриг, в котором это кто-то имел натренированный нюх на самые свежие и сочные, по его словам, сплетни. Но всё равно умудрялся заскучать даже в переполненном событиями городе.

Сейчас этого не хватало. Не хватало его присутствия, языка без костей с расслабленной ленцой и ощущения связи.

Айден никогда не знал, что сам умеет скучать. Не по мёртвым, а по живым. Но, оказывается, умел. И человеческое одиночество, следовавшее за ним по пятам, прячущееся в его собственных тенях и стенах храма, снова подкралось незримым старым товарищем за спину. Курение в одиночестве с балкона выделенной ему резиденции тоже не помогало. Но расслабляло и успокаивало. Так ощущалась зависимость? Потому что если да, то Айдену было с чем сравнивать.

Человеческое тепло. Выверенные прикосновения и ласки. Украденные тайком поцелуи. Чужая хитрая, по-настоящему лисья улыбка. Невысказанная уверенность друг в друге, гуляющая по связи. Вкус чужой кожи на языке. Всё это было зависимостью. Его личной. Она не отравляла, наоборот, делала его, кажется, ещё здоровее, но без неё Айден разрушался изнутри.

Медленно истлевал, как сигарета, и опадал пеплом.

Нестерпимо хотелось домой. Не во дворец или конкретный дом. Хотелось снова ощутить себя собой, а не загнанным одиноким гордым принцем, перед которым склоняют головы в немом благоговении и слепом подчинении. Пусть и привыкший к такой же привыкшей к нему столице, Айден никогда не забывает, каким его видят простые люди. Кем они его видят и кем он для них является и будет являться через несколько десятилетий.

Это ощущение стало привычно, но и утомляло не меньше.

С годами Айден понимал отца всё лучше. Понимал, зачем правящему Равескорту нужна связь. Почему был важен не политический брак. Насколько же общество услужливых людей душило.

Поездка из двух недель растянулась до месяца и выбираясь наконец из экипажа на мрачной тёмной вечерней площади перед дворцом, Айден чувствует, как разбушевавшееся чувство тоски постепенно собирается комом в горле и отступает. Его встречает только Дэвиан, с родителями он встретится с утра, но сил и желания вести с ним долгие разговоры, к своему внутреннему стыду, он не обнаруживает. Быстро перекидывается парой слов и уходит, оставляя слуг разгружать вещи. Идёт быстрым шагом, практически бежит по тёмным коридорам к себе в покои, разминая затёкшие в поездке спину и мышцы.

Ведь он дома. Хочет тепло этого дома поскорее ощутить. Молча, без храмовой маски и тяжелого герба, сдавливающего на манжетах и завязывающего людям язык. Тихо, не беспокоя упавшую на столицу ночь, но ощутимо. Так, чтобы кожа саднила под одеждой и на утро голос едва заметно подрагивал. Последнее могло быть чревато последствиями, но всё можно будет списать на утреннюю хрипоту и усталость после долгой дороги.

Айден найдёт что сказать отцу. Сейчас говорить не хотелось, только слушать. Внимать неторопливым рассказам, кутаться в объятия, как в одеяло, и неподвижно лежать на коленях, ощущая, как чужие пальцы копошатся в волосах. Со всей осторожностью принимать поцелуи и отдаваться им в ответ, перевернувшись на спину. Ловить каждый вздох, наполняющий его обратно изнутри и выгоняющий собой остаточное чувство одиночества.

У Николаса были на это свои планы и виды. В корне такие же, но с другим наполнением. Говорить ему и правда хотелось , и много. Он вообще редко когда замолкал, поэтому преследующая тишина в поездке ощущалась так остро и напоминала о том, чего Айден вспоминать не хотел. Но не о работе, не о том, что происходило, пока Айдена не было в столице.

«Я скучал» висит в воздухе настольно очевидно, пусть и не озвучено напрямую. Собирается из теней и формируется в выраженное желание коснуться. Проверить. Ощутить. Прослеживается в нервных движениях и изгибах. Скользит через давящие ладони, остаётся отпечатками губ на коже. Плещется нетерпением через край несдержанностью и нервными прикосновениями, закушенной губой и блеском металла в лунном свете.

Погода над столицей впервые за много дней спокойная, не укутанная облаками и ливнем.

«Я тоже» теряется между словами, трением и постыдными вздохами. Почти срывается с искусанных губ тихим стоном, почти ощущается с мокрыми поцелуями прямо под кожей. Мелькает между сброшенной второпях одеждой и разметавшимися светлыми прядями по тёмному постельному белью. Остаётся на языке вместе с желанным вкусом чужой кожи, о котором Айден по-настоящему грезил эти недели.

Это воссоединение тихое и гордое, молчаливое и осторожное. Медленное и наполненное дрожью, сгорающее пламенем нетерпения прямо под кожей. Оголяющее чувства без связи и бесстыдно выставляющее их напоказ темноте ночи и свету луны. Давящее на горло сдавленными вздохами и украденными друг у друга жадными поцелуями. Жадными до тепла чужого тела. До неприличного шепота и равномерных шлепков влажной кожи.

До тихих признаний едва слышимых слов.

Это тот самый недостающий кусочек души, у которого есть свои желания, амбиции и жизнь.

Это тот человек, без которого не существует понятия «дом», в который Айден так жаждет вернуться. И возвращается раз за разом. Николас возвращает его раз за разом.

Его руки прижимают ближе, крепко удерживают на месте, уничтожая образ хрупкого аристократа об дознавательскую реальность. Николас легко мог бы сломать Айдена пополам одними словами и пальцами, но заботливо этого не делает, зная, что Айден и без того способен разбиться об смятые простыни. Уже разбивается. С силой сжимает чужую ладонь, переплетаясь с ней пальцами и прижимая её к подушке.

Это желание — прикоснуться, ощутить, прижаться, — навязчиво мельтешит перед глазами. Выскальзывает из рук с тихим хлюпаньем. Приковывает только к одному человеку, намертво привязывая несдержанными укусами и сказанными словами. Тихо, сбивчиво, взахлёб.

С тобой я дома.

С тобой я чувствую себя собой.

С тобой я...

Николас не ясновидящий и не телепат, а связь не даёт читать чужие мысли. Но это не мешает ему понимать без слов. Скользить пальцами по взмокшим лопатками и надавливать ими на спину, не давая отстраниться. Целовать до правильного медленно и осторожно.

Если от сигаретного дыма была физическая зависимость, то от Николаса Харгроува была зависимость иного толка. Такая же красивая и сложная, как завитки дыма, такая же правильно едкая и разбирающая изнутри. Привычная и жизненно необходимая.

Целый месяц. Им нужно, очень хочется утолить голод, накопившийся за целый месяц.

Николас роняет его на простыни. Айден тянет его на себя.