день 1: страсть

Руки Айдена можно было изображать на самых нежных картинах, затянутые перчатками или оголенные светлой кожей под светом дворцовых огней. Им можно было посвящать поэмы, из-за них нужно было сочинять настоящие баллады и песни, которые потом глупые влюбленные юноши распевали бы под окнами своих дам сердца, даже не зная, кому были посвящены описания тонких запястий и мягкой кожи, изящных пальцев и покрасневших костяшек.

Но Айден был не только красивым, утонченным и обманчиво хрупким. Выращенный в храме, привыкший к ручной работе, Айден оставался мужчиной. С плохо пробивающейся тёмной щетиной на подбородке, дёргающимся кадыком и надувающимися мышцами, которые были плохо, но всё же заметны под тонкими рубашками, в которых они выходили спарринговаться в редкие свободные дни. Айден поставил себе цель овладеть мечом хотя бы наравне с Николасом, и активно к ней шёл, переставая протирать задницей опилки на тренировочной арене всё успешнее с каждой новой тренировкой.

Николас не был дураком, а слепцом и подавно. Образ Айдена навязчиво вставал перед глазами, стоило взяться за перо в короткие порывы вдохновения в ночи. Строки, рождающиеся в минуты полной тишины, были самыми хрупкими и осторожными. Они не показывались публике, прятались в столе и надёжно хранились в памяти Николаса, бережно оберегающего эту часть своей жизни.

Это было неизбежно.

Это было маленьким помешательством и секретом, о котором знал только Николас и бумага.

Собранные в слова и рифмы, мысли упорядоченно рассказывали обо всём. О крепкой хватке, с которой Айден поднимал его с пола; о настоящем раздражении, плескающемся в карих глазах; о редких улыбках, от которых у Айдена появлялись едва заметные морщинки в уголках глаз. Хватали за запястья, громко обсуждали его сонное бормотание, едва слышно рассказывали о тревоге, неаккуратно вырвавшуюся в связь. Силуэт Айдена преследовал лист за листом, двигался сквозь строки, кружился в выдуманном вихре из образов и цеплялся за обрывки самого Николаса, которые неизбежно оставались внутри.

Бессмысленные глупые стишки, растекающиеся чернильными кляксами, местами напоминая упавшие капли крови. Скрытые и спрятанные с хранящимися в них исповедями. Это ничего не значит. И не значило никогда. Всем нужна отдушина в чём-то, и отдушиной Николаса стало описание Айдена, его лица и сбитых воодушевленных речей, когда они напивались в студенчестве вдвоём.

Но как бы Николас не владел пером и словом, не хвалился умением подбирать самые точные фразы, передать Айдена, такого многогранного и сложного, в одних стихах не выходило. Да и вряд ли вышло бы когда-нибудь.

Как рассказать на бумаге о том, как весело блестели его глаза, когда он рассказывал о ссоре на собрании совета, настолько утомленный и взбешенный неподчинением, что просто улыбался? Развалился на своём большом столе, обычно заваленном бумагами, и лениво размахивал рукой, пока Николас не предложил ему пойти спать.

Как передать в простых и сложных рифмах то лицо, те эмоции, что на нём отразились, когда они возлагали цветы к могиле Конрада? Удостоенный чести присутствовать с императорской семьёй, Николас мало смотрел на саму статую, сколько на лицо Айдена. На его поджатые губы и залёгшую печаль в его плечах и спине.

Как уместить в жалких листах весь адреналин и прилившую к ушам кровь, когда спина Николаса столкнулась с полом в первый раз, а острие деревянного клинка почти упёрлось ему в горло? С каким триумфом Айден смотрел на него с долю секунды, прежде чем убрал меч и протянул руку.

Как доверить беззащитной бумаге весь трепет и самые нежные прикосновения, которые Николас только чувствовал на своей коже, подхватив Айдена под руку и кружа его в тренировочном танце? Плавно выгибающегося, настоящего и горячего под его пальцами, под всеми слоями одежды и спрятанного за титулами.

Стихи не умели хранить секреты. Наоборот, они обнажали и выставляли напоказ всё то, что Николас уверенно не хотел выносить свет. Или хотел, но не имел права. Это были не его взгляды, не его прикосновения, не его подаренные искренние эмоции. Это всё принадлежало Айдену, а он лишь был тем, кто успел запомнить и излить на бумагу.

Если для кого-то музой была природа, кто-то находил себя в мольбах Безликому, то Николас не стал бы отпираться, если бы кто-то ему указал на Айдена. Иногда неуклюжий, всегда безупречно выглядящий даже после бессонных ночей и тяжёлых магических ритуалов, Николас находил его очаровательно красивым и нежным. Строгим. Таким, каких описывали императоров древние. Таким, ради кого могли развязывать войны.

Но никто не знал. Почти.

Целенаправленно Николас не оставлял исписанные листы, но иногда забывался, а у Айдена ещё со времён Академии выработалась привычка наводить порядок в его записях. Просто собирать в стопки на столе или убирать их в стол, к другим таким же, оставляя Николасу безопасное личное пространство и не заглядывая внутрь. Но Николас в глубине души знал, что Айден давно всё понял. Увидел. Разгадал. Залез ему в голову без магии и связи, одним своим взглядом.

Айден молчал, молчал и Николас.

Собирал пальцами пыль с старых блокнотов, растирал и выпускал застарелые воспоминания в окно. Записывал новые образы и перечёркивал неудавшиеся строки. Рифмы ложились одна за другой, сплетали вокруг Айдена дымку, оставляя его инкогнито для случайного читателя, совсем простые собирали свои овации на поэтических вечерах, разгоняя всё больше слухов, что лорд Харгроув, кажется, наконец нашёл за кем приударить уже со всей серьёзностью.

А Айден, вполне реальный и всё такой же красивый, раз за разом укладывал Николаса на лопатки, перехватывал ведущую роль в танце, объясняя, что пусть таких и мало, но высоких женщин ему тоже придётся вести, и оставался собой. Ворчливым, иногда слишком закрытым и напряженным, по-детски шаловливым с Роуэном и всей их компанией, кротким и нежным рядом с родителями. Каждый раз смотрел на Николаса так, как умел только он один, и оставлял его мучиться с собственными мыслями и болящей головой. И если с последним, он мог помочь, то с первым вряд ли.

Николас был поэтом, а Айден не был идиотом.

Осторожные прикосновения менялись крепкими захватами, громкие споры заканчивались едва различимым шепотом, поставленная речь распадалась на едва связные между собой слова. Холодные руки терялись среди смятых влажных простыней, беспорядочные мысли покидали разум на короткие счастливые мгновения опустошения и сбитого дыхания. Карие, почти чёрные глаза заглядывали в самую душу, плавили и заставляли ловить каждый вздох, запечатывая его в памяти.

Бумага принимала все искушения распростертыми объятиями и чернильными завитками неаккуратного почерка Николаса.

Айден ненавязчиво спрашивал, как обстоят дела с вдохновением для новых стихов, ведь Николас опять зарыл себя по уши в дела в Управлении.

Николас ловко крал самые лакомые и заветные для всех женщин империи прикосновения, осторожно отдавая их вместе с своими мыслями рифмам, как подношение. Его личные молитвы, написанные им только для одного человека и одного тела.