день 1. ожидание

Десять минут третьего.

Все больше людей собиралось у входа в цветущий сад, укрытый нежно-розовым пологом: подхваченные дуновением весеннего, но еще напоминавшего о не так давно ушедшей зиме ветерка, лепестки кружились в незамысловатом танце, пролегали невесомым шлейфом над головами токийцев и туристов, порой опадая им на головы или одежду. Масато самому пришлось стряхивать с плеч пальто несколько особо прилипчивых листьев, словно бы старающихся втянуть его в празднование весны вместе с остальными.

Остальные — стайки школьниц, с нетерпением бегущие вглубь сада по вымощенным дорогам, чтобы насладиться тематическими данго, напитками и сделать кассу организаторам мероприятия — купить какой-нибудь бесполезной памятной ерунды, которая будет собирать пыль на полке; студентки и подруги, что-то активно обсуждающие, порой — с парнями, обнимающими их, греющих от порывов ветерка, предлагающих угостить чем-нибудь, например, вон тем чудесным матча-латте со вкусом вишни; пары преклонного возраста, для которых приходить сюда стало привычкой с молодых лет. Люди, которым не плевать, которые хотят здесь находиться, наслаждаться всеобщей атмосферой умиротворения, одухотворенных, как принято говорить, «началом новой жизни», и готовых приступить к прогрессивным идеям. Даже одиночки — и те вписываются в этот идиллический мирок, где все восторженно замерли в ожидании чего-то грандиозного. В моменте.

Влюбленные парочки, старики, молодежь, студенты, представители офисного планктона, семейные пары, дети, туристы, гайдзины, группы друзей. И среди толпы — никого громкого с дурацкой растрепанной прической, будто гнездовье для мелких птиц, и в кричащем малиново-красном блейзере.

Масато снова глянул на экран смартфона, чтобы свериться со временем и оговоренным местом, — вдруг это он пришел слишком рано или перепутал место встречи, и его уже давно ждали, просто не здесь (что было невозможно). Но нет, все оказалось верным, даже карта подтвердила, что они должны были встретиться прямо тут, у статуи тануки с облезшей от времени и человеческих стараний позолотой на морде и крупным, богатым достоинством, под старым деревом сакуры недалеко от входа в сад.

Пятнадцать минут.

Ичибан опаздывал на пятнадцать минут.

«Если вообще собирался приходить», — сдался Масато отчаянию.

Оно зародилось в мыслях, среди паранойи, страха остаться одному и потерять то немногое, что он успел обрести после тюрьмы, даже если делал вид, словно не замечает этого «нового». Для Масато жизнь откатилась назад, когда его считали сыном Аракавы, только без инвалидного кресла и головорезов, которые, нехотя и с плохо скрываемым отвращением к обязанности помогать беспомощному порождению жизни, следили за ним по приказу Аракавы Масуми.

После — прозвучало собственным язвительным голосом в голове, с соответствующим горьким привкусом; с ним раньше приходило осознание, что он, Масато, всегда был прав насчет окружающих его людей. Нет, то были статисты и болванчики, всего лишь выполняющие свои роли и функции, чтобы затем, как представление будет окончено, исчезнуть среди одинаковых лиц. Без имен и предысторий; винтики, отштампованные на заводе с одной-единственной целью.

И остановилось холодом в груди, неприятно колющим, несмотря на то, что Масато с каждой минутой становилось жарко в пальто и больничной маске. Оттянуть бы на пару секунд ворот водолазки с длинным горлом, но боялся, что окружающие увидят шрам на горле; приспустить маску, чтобы освежиться, — возможно, кто-то узнает в нем бывшего губернатора Токио. Социальные сети и медиа утихли, тема губернатора-якудза постепенно перестала вызывать такой ажиотаж, как было под Новый год, растворилась в потоке новой информации, куда более интересной, чем обиженный жизнью человек у власти. Масато уверен: дай стервятникам повод, и они снова будут раздирать его прогнивший труп; то, что от него осталось.

Может быть, продолжал размышлять Масато еще спустя десять минут ожидания, Ичибан и вовсе передумал приходить, да только не решился об этом сообщить, опасаясь гнева «молодого господина»? Собрался с друзьями — уголовниками и старыми бомжами и пошел по своим делам, несомненно, куда более интересным и веселым, чем проводить время с хмурым Масато, который совсем не был рад прогулке по парку в самый разгар празднования. Кому вообще хотелось бы тратить целый день на то, чтобы слушать беспочвенные обвинения, угрюмость и недовольство на протяжении нескольких часов? Ичибан — тупица, каких поискать. Еще тупее домашней собаки, которая при виде хозяина начинает радостно вилять хвостом и приносить любимые игрушки. Но даже у него рано или поздно должна была появиться гордость. Все без исключения гокудо обладали крайне чувствительной гордостью, испытывать которую — ни с чем не сравнимое, жестокое удовольствие, к которому Масато любил возвращаться снова и снова, осознавая, что власть над преступным миром Токио, над всей его теневой стороной, была у него в кулаке.

А Ичибану надоело терпеть унижения. Скорее всего, сейчас он пел очередную песню в караоке под n-ный шот, развлекался на дурацких гонках, собирал коллекцию игрушек из «Хватайки», растрачивая последние йены. Нашел кого-то, кто захватил самое сердце и заслуживал внимания и времени.

Скорее всего.

Так и есть.

Прошло почти полчаса, холод усилился и что-то горячее, влажное коснулось глаза, когда Масато прикрыл веки. Оставаться на месте и дальше — впустую потратить день.

Полный решимости, Масато сделал шаг в сторону автобусной остановки, когда над толпой прогремел взволнованный крик:

— Сато!

Совсем скоро Масато увидел и обладателя голоса: Ичибан весь был красным и взбалмошным, будто летел к нему со всех сил, пешком преодолев расстояние от Йокогамы до центра Токио, он тяжело и глубоко дышал, нем в руках два больших бумажных стакана с крышками, а на скуле у него красовалась новая ссадина; видимо, по пути успел влезть в драку. Это ожидаемо.

Когда Ичибан остановился, Масато подумал, что сейчас он упадет на покосившихся ногах и больше сегодня не встанет. Касуга задыхался от длительной пробежки и все равно пытался что-то говорить, оправдывался за длительное отсутствие и просил прощения, низко кланяясь, как будто они все еще придерживались принятых в иерархии рамок и правил. Болтал о пропавшем коте, которого приютил бармен и которого он, Герой Йокогамы, по долгу обязан был найти; о хулиганах, сорвавших цветы с подоконника все того же бара; об уродах, пристававших к девушке, которых надо было научить правилам приличия; об отъезде кого-то из своих друзей, чье имя Масато так и не удосужился запомнить; о том, как ему срочно понадобилось снять деньги со сберегательного счета, чтобы купить кофе.

— О… О! Кстати, это тебе! — опомнился Ичибан, протягивая Масато один из стаканчиков. — Как ты любишь.

Слова Ичибана пропадали в белом шуме, сливались в единый гул, оставляя Масато в недоумении.

И приятном шоке.

Он пришел. Ичибан не бросил его. Вот он, здесь. Весь взъерошенный и с дурацким кофе. Переживший за полдня больше, чем Масато за всю свою жизнь.

Идиот Касуга.

— Тебе, наверное, пришлось долго ждать… Извини! — и голову снова в поклоне склонил.

Идеальный момент, чтобы напомнить Ичибану о его медлительности, невозможности держать слово — не быть рядом, когда это требовалось Масато. Напомнить о бесполезности. Бестолковости. Никчемности.

Пренебречь, как Масато всегда делал, теми людьми, которые его окружали.

— Не переживай, — отмахнулся Масато, делая глоток. — Я сам только что пришел.

Горький кофе, действительно, как ему нравился, но с приятным сладким привкусом вишни. Необычно. Ново. Обычно, Масато не оценивал самовольные выходки Ичибана, особенно когда они противоречили отработанным привычкам, но в этот раз стоило простить ему эту маленькую оплошность.

— Что смешного?

Ичибан продолжил улыбаться.

— Приятно услышать, что даже идеальный человек вроде тебя может опоздать.

«Идеальный», да?

— У нас на сегодня грандиозные планы, пойдем! И… Сато? — он волновался, но не решался отступить; Масато вздрогнул, когда грубые, большие ладони Ичибана легли поверх его собственных.

Ненависть к прикосновениям, наступавшая в подобные моменты паника, желание избавиться от неприятного ощущения кого-то, кто нарушал личные границы.

Сейчас Масато не чувствовал ничего из этого.

— Спасибо, что пришел.

Масато не понимал — не мог понять, — почему сегодня все ощущалось иначе. Сильнее. Продирало до глубин души, о которой, кажется, он и вовсе забыл.

Без ненависти, тоски, бессилия.

Впервые от долгого ожидания Масато чувствовал облегчение.