даже названия этому чуду нет

…а Ацуши даже в отражении зеркала, поддевая кончиками пальцев аккуратненький нос, обводя губы, и слегка ощупывая ключицы, видит иного с е б я. И родинка, всего на секунду, словно действительно в другое место ползёт — там он её наблюдал в отражении вод первой жизни : в лужах, маленьких озёрах, в речке подле дома. Глаза хочется разбить на маленькие хрусталики — они чужи ему, как вшиты не по воле, так и не прижились. Он не находит выученных прежде царапин, не отыщет меж двух пальцев левой руки — средним и указательным — того пятнышка-родинки, что так любил.

И этот чуждый сосуд, называемый телом, каждую жизнь сменяется, не оставляя от прежнего р о д н о г о ничего с в о е г о. Если оно у него было, конечно, когда лишь одной длани позволено распоряжаться, нужно ли ему дышать. И она не принадлежала Ацуши.

Трудно ответить на вопрос, успело ли что-то вообще природниться?

Имя — сменено множество раз, что иной раз, стоит кому-то позвать, не откликнешься. Фамилия — и подавно, переданная от множества мужчин, лица которых смазанным пятном остаются. Его руки — дрожат, но дрожит ли он сам?

А Д р е с а — его крохотная пытка. Ведь ту стену не примет — ранее там была обычная, протоптанная жителями, тропинка. Всего-ничего веков назад, быть может, два? Или три?

…а сколько в веке лет? Сколько лет ему самому?

Ацуши помнит этот город по неточным картам на разорванной бумаге — он мольбами, что растворялись в неразборчивом шепоте, заливался, лишь бы её возвратить обратно, пусть подушечки пальцев каждый раз кололись об иглу —, а сейчас всё так…Н о в о. Он боится идти домой. И, однажды позабыв, где живёт, он уверен был, что более не вернётся. Ведь, в попытках вспомнить дорогу, юноша не мог на ум другого поймать, кроме воспоминания о сладости первой карамели на языке, брошки в виде тигра, которая затерялась средь множества переходов, той самой ленточки, повязанной на запястье.

Просыпаясь, на месте собственных пальцев развидеть не может покрытые волдырями обрубки. Как сочится рубиновыми каплями, и, кажется, что в луже, что случайно повстречается на пути, уж не развидеть тлеющее на глазах его л ю б и м о е.

К е к а — такое милое имя, выбитое в памяти шрамом. И постыдно оттого, что лица её не вспомнит даже в самом страшном кошмаре. Её имя — четыре буквы, запомненные чрез боль, когда, кажется, что бы их произнести, язык стёрся в кровь. Повторяя, повторяя, повторяя.

Ацуши забудет в с ё, но не забудет н и ч е г о.

Попытки сцеловать каждый маленький шрамик, вылизать и выскулить позволение жить где-то на грани. Как остриё аккуратно засадят куда-то под сердце — а оно

Стук Стук. Стук Стук. Стук Стук.

Вечной тишью застав каменеет.

Те семь букв « ». Как язык ударяется о верхний ряд зубов на втором слоге имени. РюНОскэ — столь нежно спускается с уст, и так болезненно выбивает из груди жалкие вздохи. Восемь — количество жизней, когда имя его было пустотой из бесконечности символов.

Безжалостный — двенадцать,

Жестокий — восемь

Невыносимый — одиннадцать

Болезненный — одиннадцать

Е Г О С М Е Р Т Ь — девять, и бесконечность способов извести.

А с чего бы смерть, если была кончина?

А с чего бы президент, если был царь?

А с чего бы атеизм, если была вера-вера-вера?

Вера до стёртых коленей, вера, с которой по ветру разлеталась тысяча жизней, ею и забранная.

Крики, крики, крики. Ацуши чувствует себя дитём малым, когда сквозь сон пугается резкости звуков, не понимая, что это — он сам. Это он кричит.

Ацуши не может вспомнить более н и ч е г о :

Оно у т е р я н о. Сладкий шлейф духов, что тянется от Кеки. И она, утешая, обязательно притянет ближе. Ацуши не знает, сколько прощения просить за себя — что-то такое постыдное, измазанное в собственной крови за ошибки —, за то, что не помнит её. И в глазах напротив не найдёт ничего знакомого. Он не вспомнит, как звать родителей, и не узнает, к чьим рукам хочет прильнуть. Не узнаёт, кого из них безустанно зовёт,,,

Зовёт

Зовёт

Зовёт

« — М А М А! »

По-детски наивный зов, и когда-нибудь Ацуши поймёт, что зовёт не её, а нежность судьбы под видом чьих-то рук. Рук, на которых всё начиналось, которые укачивали в колыбели, не понимая, отчего сын не успокаивается.

Но все они мертвы, и Ацуши уверен, что оставшись со своим кошмаром, он более навсегда один, безутешный в своём горе. Он не знает, как их зовут, но желает быть ближе. Что бы кто-то укрыл, как прежде, давая сыну волю рассказать одну и ту же сказку : как какой-то мужчина ему желает зла, желает отобрать, из рук вырвать самое ценное. Что бы пригладить, успокоить, и уверить : то просто сон, и никогда реальностью не станет.

Ацуши думает об этом, и считает на зеркале трещинки. Поддевает подушечками пальцев с ресниц слезы, что бы смахнуть, и не дать укатиться вниз. Ацуши думает об этом, и надеется раствориться так же, как лекарство, опущенное в воду. Ацуши думает об этом, и его обязательно стошнит от осознания…

Как хорошо и жалко, что это — в последний раз.