day 23. dapper (щеголь)

Русые косички покачиваются на Алисиных плечах, пока она натягивает белоснежные гольфы, балансируя на одной ноге посреди комнаты. Она так спешила сюда, что едва не растянулась у двери Киры на своих же развязанных шнурках: каким-то чудом удержала равновесие в последнюю секунду, размахивая руками, как подстреленная птица – затем гордо расправила плечи, будто все шло по плану; эго Алисы бы не справилось с падением на замызганный ковер на виду у тех, кто обязан смотреть на нее с открытым ртом от восхищения.

Комнату Киры, идентичную ее собственной, Алиса оглядела с ноткой презрения, брезгливо морщась, но выдавила из себя что-то похожее на: “Миленько”. Такой очевидной лжи мир еще не слышал. Кира все гадала, откуда у воспитанницы приюта замашки богачей: Алиса жаловалась на швы рубашек, не отлипала от медсестры, пока та не нанесет йодовую сетку на едва проступивший синяк, отказывалась пить из кружки со сколом и требовала другую. Она затевала драму ради драмы, чтобы привлечь к себе внимание и чтобы о ней говорили, если не удавалось – влезала в чужие истории, примеряя роль главного героя.

Глядя на Алису и бывшего друга, Кира бы никогда не подумала, что из зажиточной семьи именно Богдан. Тот спокойно ел бутерброд с пола, если он пролежал там менее пяти секунд, не воротил нос от поношенной кем-то другим одежды, не обижался на подколы в свой адрес, наоборот – сочинял остроты похлеще, блистая находчивостью. Богдан годами стремился вытянуть ее из тени Иванны – ее близняшки, заставлял Киру есть, когда та ссохлась до костей, показал ей одной тайное убежище – заброшенную комнату персонала, о которой знал лишь он, чтобы Кира могла побыть в одиночестве. Весь приют тогда глумился над ней, шептался в углах и не чурался оскорблениями в глаза: отъезд Иванны стал для ребят спусковым крючком, долгожданным выдохом. Иванну или обожали, или боялись до одури – вот Кира с Иванниным лицом и стала козлом отпущения, пока не научилась давать сдачи. Хилым и зубастым – словесно, драчливым – ну… а от драчливых отвернулась фортуна. Потому что им, в отличие от Киры, бывало страшно за свою жизнь.

“Такой потенциал раскрылся. Жаль, Иванна раньше не свалила”, – посмеивался Богдан, помогая Кире распутать колтуны на затылке или залепить пластырем разбитую бровь. Он бросался в драку с тем же азартом не следом за ней, а вместе; убеждал, что с самообороной иногда стоит перейти черту, чтобы обидчики увидели в тебе угрозу, а не удобный объект для травли.

А потом свалил сам. Вот так резко. Да, формально Богдана забрали родители, отмотав срок за мошенничество где-то в Покрове, но его отъезд дался Кире куда тяжелее, чем первый – сестры. Ожесточил ее, лишив всего человеческого, загнал глубже в изоляцию и разжег озлобленность до предела. Стал предательством.

– Ты не идешь? Все уже собрались, – Алиса с выдохом выпрямляется, смахивая челку со лба. Окидывает Киру жалостливым взглядом, задержав его на дырявых кроссовках. У самой-то туфли сверкают чужеродно, как дискошар на помойке – и где она их откопала?..

– Вот и иди к ним.

– А ты? 

– Тебе какая разница? – огрызается Кира. – Уймись и иди отсюда. Мы не друзья и никогда ими не станем. Чего прицепилась?

– Почему ты не хочешь присоединиться? – в голосе Алисы плещется неприкрытый интерес, плохо замаскированный под заботу – совсем как опер в гражданском. Сегодня она впервые заговорила с Кирой сама: раньше эти двое взаимодействовали только едкими перепалками. Алиса чуяла слабину, как хищник, но не кусала, а наигранно подлизывалась, предлагала Кире пооткровенничать, ведь у той нет никого, кто согласился бы ее выслушать, да и пора завязывать с враждой – наверняка жаждала растрепать все подружкам, охочих до сплетен. 

– Потому что не твое дело.

– Ну…как хочешь. Он о тебе спрашивал.

Кира скрещивает руки на груди и отворачивается к окну, пряча лицо. Она была уверена, что за минувший год обросла броней и что ее не задеть глупыми провокациями, тем более от Алисы – избитыми и однообразными. Визит Богдана изменил все. Внезапно нахлынули обида и тоска, запечатанные глубже ядерных отходов: они вгрызлись в душу, терзая ее старыми воспоминаниями, где Кира из прошлого вновь научилась смеяться не над чем попало, а над шутками, понятными только им двоим.

Она себя переоценила. Оказывается, если спрятать труп в шкафу, он все равно начнет гнить.

Дождавшись, пока шаги Алисы снаружи стихнут, Кира, проклиная себя за глупость, идет следом. Спускается на первый этаж и замирает у распахнутой двери гостиной, прижавшись к облупленной стене.

– …не придет? – в общем гомоне Кира с трудом выхватывает обрывки фраз. 

– …сказала, что…Да это и неважно…

– …передать ей?…

Звук родного голоса парализует Киру на месте: он забирается под кожу и согревает ее тело изнутри выученными до боли смешками. Сколько раз она пыталась заново услышать его в памяти – все не то, даже близко. И как она продержалась этот год? Богдана проще ненавидеть на расстоянии. Ненависть…нет, это и не она вовсе, как отчаянно бы Кира ни цеплялась за это чувство.

– …ответит? Ну вот зачем?

“Я просто посмотрю и уйду. Просто посмотрю и…”

Любопытство пересиливает. Кира подается вперед, выглядывая из-за дверного косяка.

Столько людей гостиная вмещала лишь по праздникам. Ребята ютятся на шатких подлокотниках дивана, на полу, толпятся вокруг, расталкивая друг друга – Кира щурится, высматривая нужное лицо среди остальных – оживленных и непривычно радушных. Стол завален пустыми коробками от пиццы вперемешку с пластиковыми стаканчиками, воздух пропитан ароматом бекона и запеченного теста. 

Воспитатели переговариваются поодаль, не руша идиллию воссоединения – должно быть, Богдан привез что-то и им.

Когда Алиса со своей свитой расступается, Кира, наконец, видит его.

Рыжие, торчащие в разные стороны вихры теперь аккуратно уложены завитком к завитку, пиджак с красной вышивкой резко выделяется на фоне застиранных футболок. Он точно похудел. Или вырос.

“Как бы там бабушка сказала? Щеголь?” 

Их взгляды на секунду пересекаются. Богдан застывает, его вежливая улыбка медленно гаснет. Кирилл наклоняется к нему и что-то говорит, но Богдан словно не замечает никого – только ее. 

Киру прошибает током. Она срывается с места, спотыкается на лестнице, взлетая наверх. Сердце бьется где-то в горле, а грудь распирает от обиды. 

“Дура. Идиотка. Тупица”, – с каждой ступенькой она отвешивает себе мысленную оплеуху, пока словарь оскорблений не иссякает.

– Кира! Твою ж… – она слышит, чувствует позади его шаги, срывающиеся на бег. – Кира! 

“Не останавливайся. Не смей. Н Е С М Е Й!”

Она мчится по коридору так, будто за пятки вот-вот цапнет бешеная собака. Топот позади звучит все ближе.

– Кира, стой!

Кира толкает дверь своей комнаты, вваливаясь внутрь, но закрыть ее не успевает. Вернее, почти успевает: с обратной стороны доносится болезненное “Ай!”, и Кира испуганно дергает дверь на себя.

– Ты цел? – вырывается прежде, чем она успевает подумать.

– Обманул, – Богдан обезоруживающе разводит руками и, пользуясь заминкой Киры, заходит следом. 

“Говнюк”.

Ноги Киры будто прирастают к линолеуму, не давая ей отступить.

– Ты… – она переводит дыхание, не придумав, как продолжить. Ночами Кира фантазировала, что могла бы ему сказать, встреться они ненароком – на деле в голове звенящая пустота. Желание стать невидимкой.

И что она скажет? “Да, я подглядывала, но мне на тебя плевать, вали отсюда?” 

– Нет, ты, – нетерпеливо перебивает ее Богдан, – Ты не отвечаешь на мои сообщения. Почему?

Под его пристальным взглядом Киру накрывает волна стыда и за свое пыльное жилище с фантиками конфет повсюду, и за растянутую толстовку с пятном от кетчупа, и за пучок волос, немытых со вторника. Она ежится и отводит глаза.

– Посмотри на меня.

– Отстань.

– Кира. Пожалуйста, – она не помнит, чтобы Богдан так отчаянно чего-то просил всерьез. 

Кира сжимает губы и подчиняется, коря себя за слабость. 

– Доволен?

Улыбка облегчения трогает его лицо, обозначая ямочки. Богдан тянет к ней руку, но тут же, к облегчению Киры, ее роняет. Беспокойно ерошит свои волосы, качается с пятки на носок.

– Наполовину. Тебя же увидел. Осталось только поговорить.

– Мне некогда. Надо идти на…

– Нет у вас ничего, – отмахивается Богдан. Кира молча захлопывает рот, – Почему не отвечаешь на сообщения?

– Не хотела.

– А это что тогда? – Богдан кивает на что-то позади нее. Кира, не оборачиваясь, понимает: разбитый телефон с паутинкой трещин на корпусе валяется на тумбе забытым грузом. Теперь отпираться бессмысленно.

– Я куплю тебе новый.

– Нет, – рычит Кира, – Мне не нужны твои подачки.

Богдан закатывает глаза, опираясь на шкаф плечом. И этот жест Кире знаком: память сохранила его с пугающей точностью. Черт.

– Кира, я эгоист. Завтра я привезу телефон, чтобы ты ответила на мои сообщения. Не упрямься в этот раз, – он рвано вздыхает, засунув руки в карманы, – Если не хочешь говорить сейчас, хотя бы напиши. Можешь не завтра, даже не в этом месяце. Когда захочешь. Ладно?

Задетая гордость противится, бунтует и пинает ногами воздух, заклинает ляпнуть что-то обидное, но с губ Киры срывается лишь:

– Ладно.