дайнскиркииии

Оригиналы принадлежат @solaurous и @strdstd в тамблре. Телеграф и перевод созданы с любительской целью и не нацелены на то, чтобы что-то сплагиатить и присвоить себе!

– Ты выглядишь так, будто прошёл через всю Бездну, но так и не нашёл того, что тебе нужно.

Она не ошибалась. Конечно, тот факт, что большую часть своей жизни он посвятил борьбе с худшим злом на этих землях, так или иначе оставил бы явные следы. По его непоколебимой решимости в охоте на этих мерзких существ можно было подумать, что Дайнслейф отбывает пожизненное заключение или пытается заслужить своего рода искупление.

Однако она была права, что он так и не нашел то, что искал. В глубине души Дайнслейф понимал, что в итоге его ждёт конец в глубинах Бездны. Никакие принудительные воскрешения после каждой смерти ему не помогут. Он застрянет в замкнутом круге. В безнадёжном круге, и только ядовитая злоба будет подталкивать его к каждой следующей схватке.

– ...Полагаю, в твоих словах есть доля правды, – его голос был спокойным, в то же время в его настороженности чувствовалась отстранённость, – Но я буду продолжать бороться с ними до тех пор, пока они не превратятся в пыль. Называй это глупой мечтой сколько хочешь, но это мой путь, и я буду идти по нему, сколько бы времени не прошло.

Багровые зрачки были направлены на него, и Скирк, не пытаясь скрыть своего взгляда, наблюдала, молча изучая мужчину и обдумывая его ответ. В словах Дайнслейфа чувствовалась сила и целеустремленность; завораживающая решимость, достойная восхищения. Большинству людей не хватало такого упорства в достижении своих целей, поскольку многое сбивало их с пути. Но у него не было такой роскоши, как выбор. Он был проклят продолжать борьбу, потому что это его история и история его народа. Конец, который Дайнслейф хотел создать своими собственными руками; освободить их от проклятия.

– Почему я называю это глупой мечтой...ты глупец, только если предполагаешь, что я буду осуждать твои причины идти вперед. Глупая мечта — это мысль, что ты сможешь сделать это в одиночку или справиться с этим в одиночку. У Бездны много врагов, могущественных врагов. Многие снова наблюдают за Тейватом извне. Большинство из них намного сильнее Бездны, – встреча с Путешественником и примирение с её другой стороной немного изменили Скирк. Она стала немного мягче, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы признать, что есть вещи, которые они оба не могут сделать в одиночку. Со вздохом её губы сжались в тонкую линию, когда она шагнула к Дайнслейфу. Конечности Скирк, сотканные из энергии Бездны, мерцали, как звёздный свет, но они не были осквернены её тьмой. Они ощущались по-другому. Холодными. Она всегда задавалась вопросом, каково это другим людям — чувствовать её прикосновение к себе. Наверное, неприятно.

Не то, чтобы это имело значение. Скирк не подпускала никого к себе так близко; держала всех на расстоянии. Путешественник первым прорвался сквозь стены, которые она возвела вокруг себя. Призрачная улыбка, полуприкрытые веки и ее взгляд снова обратился к блондину. 

– Но раньше и я была такой же глупой, пока не встретила Путешественника, – ее Наставник никогда не сможет отнять у нее этого, – ты планируешь остаться на ночь? Я собиралась приготовить ужин. Путешественник поделился со мной несколькими рецептами.

Похоже, она ужасно разбирается в вопросах питания и вкуса. Хотя Паймон сказала, что Скирк значительно улучшила свои знания в этой области.

Времена, когда проклятие и скверна Бездны полностью истощали его нервы, а болевые сигналы постоянно вспыхивали, остались лишь смутным и далёким воспоминанием. Его тело онемело от истинных страданий, которые он нес на себе на протяжении веков.

Одинокая, медленно угасающая звезда в бескрайнем небе. Именно таким Дайнслейф видел себя в последнее время. Изолированным от мира. По своей воле. Ведь когда он, стремясь усмирить мир Ордена Бездны, превращался в сверхновую, ему было легче, если рядом с ним никого не было. Ценой собственного благополучия, верно. Тело и разум после каждой схватки приходили в еще большее разрушение; ощущения, похожие на скрежет острых как меч зубов, а разум оставался расплывчатым. Но это стоило того, это стоило того. Если теперь он был прикован к этому миру бессмертием, он исполнит этот вечный приговор в покаянии. Что еще он мог сделать? Тратить дни впустую, пока его физическое и психическое состоянием со временем будет только ухудшаться? Нет. Так не поступил бы Капитан. Даже если Дайнслейф ненавидел ассоциировать себя со своим давно забытым титулом, внутри него все еще таился прежний свет. Словно сумеречное небо перед рассветом, едва пробивающееся сквозь трещины. Сочетание неугасающего света и всепоглощающей тьмы.

В ответ на её слова он промолчал, лишь коротко хмыкнув в задумчивости. Дайнслейфа легко можно было бы назвать упрямцем, учитывая его непоколебимую преданность желанию оставаться в одиночестве. Выслеживать и уничтожать Орден Бездны в одиночку. Поэтому он понимал её доводы. Однако кто в этой огромной стране захочет оставаться рядом с ним, учитывая его безжалостность в стремлении к охоте на Бездну? Это, и его склонность создавать дистанцию ​​между теми, кто осмеливался с ним общаться. Возможно, он сам был немного дураком… Его взгляд остановился на ней только при упоминании Путешественника. 

– Ты… тоже с ним встречалась? Надо было догадаться, – конечно, встречалась. Кого же Путешественник еще не встречал во время своего путешествия по Тейвату?

Остаться? Нет. У него не было времени прекращать свою неустанную борьбу, свою охоту на Орден Бездны. Он мог бы просто лечь и позволить Селестии наконец-то сразить его, если бы он хоть на мгновение задумался. И все же... раз уж она предложила...

Он вздохнул и наконец кивнул. 

– ...Не жди, что я задержусь надолго – это все, что я скажу. 

С губ сорвалось одобрительное мурлыканье, когда она отвела взгляд, не утруждая себя тем, чтобы удерживать его в своем поле зрения, ведь у него и так было предостаточно возможностей что-нибудь сделать. К тому же, она всегда была начеку. Вопросы об этой личности, как обычно, оставались без ответа. Дайнслейф никогда не был многословным человеком, как она слышала от многих. Честно говоря, она тоже. С легкой улыбкой на губах Скирк начала усердно готовить ужин, наслаждаясь таким простым делом. Она быстро выучила, что обыденные вещи в жизни могут приносить спокойствие бушующему разуму; работа способна постепенно успокаивать мысли. Ключ ко всему заключался в том, как заняты руки, пока разум успокаивается, — поняла она для себя. Конечно, для других это, вероятно, не так. Возможно, не все любят физический труд, и она это понимала.

– Конечно, я встречала знаменитого Путешественника. Наверное, в Тейвате не осталось ни одной души, которая бы с ним не встречалась или хотя бы не слышала о нем. С ним нужно считаться. Было бы глупо этого не делать, – смех, одновременно грубый и искренний, вырвался из нее прежде, чем она успела его остановить. Звук был немного хриплым, словно Скирк редко так делала. Что было правдой. У нее было не так много поводов для радости. Теперь, когда к ней вернулась эмоциональная гармония, это давалось легко. Даже улыбки теперь легче оживляли ее мимику, – Тебе не нужно задерживаться дольше, чем ты хочешь или собираешься. Я не буду держать тебя в заложниках, Дайнслейф, – это прозвучало отчасти как выговор, но тон ее был добродушным.

Она повернулась к нему, почти закончив приготовление продуктов и собираясь приступить непосредственно к готовке, но выражение лица Скирк было нечитаемым. Еë глаза почти пронзали мужчину, их выражение могло заставить убежать даже совсем слабоумных людей. То, что она снова позволила своим эмоциям проявиться, не означало, что она стала менее опасной или устрашающей. Только дураки не воспринимали её всерьёз. И их конец мог наступить быстро, в одно мгновение. Всего за секунду.

– Что ты будешь делать, когда Орден Бездны будет разрушен? Ты когда-нибудь думал об этом? Задумывался, что ты с собой сделаешь? Сейчас ты — лишь месть. Это может уничтожить тебя, медленно сжигая все остальные причины для существования. Пока ты не превратишься в пустую оболочку. Которая будет неспособна продолжать, – это была суровая правда: та, с которой Скирк столкнулась сама. Она отрезала всё, что делало её слабой. Она ошиблась.

– Скажи мне, ты когда-нибудь задумывался о том, где бы ты был, если бы в прошлом все было иначе? Или ты утратил способность мечтать и представлять себе такое за свою долгую жизнь? – тон торжественный, слоги неторопливые, несмотря на тяжесть, лежащую на языке посетительницы. Насыщенные блестящие омуты глаз сосредоточены на мужчине без страха и спешки, просто изучая его профиль в комфортной тишине, пока произнесенные слова тяжело висят в воздухе между ними. Губы не выражают никаких эмоций, выражение ее лица остается невыразительным, и все же она пытается скрыть понимание. В их жизни было тяжело; Скирк прекрасно осознавала суть падения, нескончаемые мучения и последствия проклятия для тех, кто в нём погряз. И ей было любопытно узнать больше. Возможно, она могла бы успокоить мужчину, просто выслушав всё, чем он был готов поделиться.

Никто не предупреждал поразительно светлого Дайнслейфа пятисотлетней давности о том бремени, которое ляжет на его плечи в будущем. Никто не удосужился даже намекнуть ему на то, как его свет погаснет. Сердце и душа погрузились в ледяную тьму, тело было изуродовано божественным проклятием и истерзано тлением. Яркий, солнечный свет. Полностью затмился и был поглощен, пока от него не осталось ни капли. Он никогда больше не сможет носить ту же улыбку и удерживать тот же блеск в глазах. Его тело было слишком напряжено, чтобы сейчас думать о более спокойном подходе к жизни. Как он мог? Ни один Капитан, обладающий хоть каплей достоинства, даже не подумал бы о минуте передышки. Но это вполне могло быть и горьким упрямством самого Дайнслейфа, запятнанным последствиями различных травм во время и после падения его страны.

– Я больше не утруждаю себя такими мыслями. Это бы мне только помешало, – ответ, граничащий с резкостью. Однако то, как он отвел от нее взгляд, словно избегая осознания того, что ему явно пришлось пережить мучения, связанные с воспоминаниями о давно прошедших днях, говорило об обратном. Дайнслейф не утратил способности мечтать, нет. Но сколько бы он ни умолял, сколько бы ни желал… ничего не изменится. Судьба просто обожала играть с ним, выдавая ему худшую карту и ожидая, что Дайнслейф будет с этим совершенно согласен. Поэтому не было смысла гадать, как все могло бы сложиться иначе. В Каэнри'ах все еще были хорошие люди, люди с большим будущим. Однако. Нация все равно пала.

– Я могу сосредоточиться только на настоящем моменте. Прошлое уже ушло, а будущее слишком пугающе для большинства, чтобы о нем думать. Поэтому я сосредотачиваюсь на настоящем и на том, что я могу сделать в настоящий момент.

Скирк молчит; она смотрит на него, и ее алые глаза непроницаемы. Несмотря на довольно небрежное поведение, она была расслаблена. Ее оружие было не под рукой, и Скирк тихонько напевала мелодию из своего дома, из ее груди доносился легкий звук. Она пыталась вслушаться в мрачную тишину между ними, пока проклятый мужчина, казалось, размышлял о чем-то. В том, как он сосредоточился, было что-то успокаивающее, но в то же время холодное. Он был далек своими мыслями. Они все чаще встречались случайно, что давало ей больше возможностей увидеть обрывки жизни человека за маской.

– Если ты будешь слишком много размышлять, кто-то из Ордена Бездны может нас найти, – это была попытка пошутить: ее более мягкая сторона просвечивала в едва заметной улыбке, которая играла на ее обычно строгом лице.

Слишком часто Сумеречный Меч терялся в своих мыслях. Его разум был подобен буре, а мысли — молниям, то вспыхивающим, то исчезающим. Времени для безделья было ужасно мало и Дайнслейф был слишком бдителен, чтобы позволить себе отдых. Он должен был постоянно находиться в состоянии готовности, чтобы Орден Бездны не застал его врасплох. Он не мог позволить себе ни малейшей паузы. По крайней мере, если хотел сохранить репутацию смертоносного призрака, преследующего каждое их движение. Однако...чем еще известны призраки, кроме того, что вечно проводят свою загробную жизнь в размышлениях? Возможно, в этом смысле Дайнслейф был скорее потерянной душой, чем злобным призраком. Он так старался искупить свои прошлые ошибки и смягчить свои личные неудачи. И у него было достаточно времени, чтобы это сделать. Это было скорее горьким осознанием, но он мог с этим смириться. Однако уши уловили звук, исходящего от Скирк. Этот звук прервал его раздумия, которые были настолько сильными, что могли бы разбить даже самый толстый лед. Это была... удивительно успокаивающая мелодия. Он знал, что ей было нелегко делать это в присутствии других, учитывая то, что Дайнслейф узнал о ней во время их встреч. Но эта песня все равно прорвалась сквозь шум в его голове. Он вздохнул в ответ на ее шутку и наконец посмотрел на нее.

– Возможно, ты права. Бездна мучает мои мысли и она проникает настолько глубоко, что это просто поразительно, – как могло быть иначе? Для человека, который посвятил все, что осталось от его существования, искоренению такой гигантской силы. Это не могло не захватывать каждый момент бодрствования, – Но... спасибо. За то, что остановила мои размышления. Твое пение минуту назад было странно полезно в этом, я признаю.

Скирк нашла себя заинтересованной; губы сжались в нечитаемую линию, когда он запер её в клетке. Руки по обе стороны от стены — напряжение может оборваться в любой момент, если не быть осторожным. Что-то мерцало, смещалось под её швами, когда заражённая Бездной Чужестранка инстинктивно обхватила пальцами его челюсть. Почувствовав его тепло на фоне собственного холода, резкий контраст, заставивший её вздрогнуть. Шепот, одно слово, её собственное Имя на его губах — этого было достаточно, чтобы сократить расстояние — женщина прижалась губами к его губам, интимно и совсем не стеснительно. Веки закрываются, когда она наслаждается шелковистостью чужих губ.

Это не было его намерением. Это совсем не планировалось. И все же… все так получилось. Никогда, никогда он не позволял себе быть в такой непосредственной близости с кем-либо. Чтобы их не поглотила тьма и хаос, приходящие с ним. Он мог бы и вовсе забыть о тепле, которое могли приносить другие, ибо теперь он знал только холодные ветры пустоты, которые так яростно завывали в его сердце. Это все, чего Дайнслейф заслуживал сейчас. Он был всего лишь блуждающим призраком, не предназначенным для того компаньонства, которым его одаривала Скирк. Подобно луне, всегда восходящей каждую ночь, она каким-то образом попадала в его поле зрения. Нарушала вечное одиночество Дайнслейфа. Это постепенно разрушало его защиту. Лунный свет был достаточно сильным, чтобы рассеять многовековую вечную мерзлоту. Достигнет ли она когда-нибудь микроскопических лучей весеннего солнца, таящихся внутри него? Это еще предстояло узнать.

Глубокие арктические омуты были устремлены на нее. Казалось бы, он должен был привыкнуть к холоду. Но чувство того, как он вздрогнул от ее прикосновения было безошибочно. Прикосновение Скирк было хуже, чем любое другое тепло, исходящее от любого другого человека. Холод был шоком для его чувств. И все же он боролся с желанием прижаться к ней. Челюсть сжата, глаза на мгновение закрыты, а затем снова открыты. Дайнслейф прочистил горло. Она не должна была прикасаться к существу, столь сильно подверженному коррозии, к тому, кто являлся лишь суровой тенью того человека, которым он когда-то был. Ответ был у него на языке. Твёрдый, но… нежный.

– ...Скирк…

О, он ненавидел едва уловимую дрожь в своём голосе. Её имя было единственным словом, которое он смог произнести.

Её следующий шаг… Он найдёт для неё слова, когда все это подойдёт к концу. Когда они неизбежно расстанутся. И всё же, вопреки себе, его рука нашла место на её щеке. А другая оказалась выше бедра Скирк, осмеливаясь обнять за талию. Прикосновение было невесомым, ужасно осторожным. Он медленно поцеловал её в ответ. Она была сделана не из фарфора, Дайнслейф знал, Скирк не разобьётся, если он ответит взаимностью. Но Сумеречный Меч всё ещё бережно держал её в руках.

Пока он не прервал поцелуй, коснувшись её лбом. Его тусклые глаза сияли странным блеском, выражение лица было подобно растаявшему льду. Редкое свечение.

– Мои… мои извинения, если это тебе не понравилось. Я...давно не получал такого внимания…

Бордовый румянец поднимался к шее, пока они оставались так близко, обнимая друг друга, пока лбы соприкасались с мучительной легкостью. Это было нечто, чего она никогда не ждала; стремления к такой хрупкости были отброшены много лет назад, когда эмоции отделились от ее физической оболочки, чтобы противостоять далекому будущему, тому, что могло бы произойти, — по словам ее Наставника. Но, несмотря на это, воссоединившись с предательским стуком сердца и, возможно, глупыми мыслями, исходящими от него, чужестранка не чувствовала ни стыда, ни сожаления. Драгоценное тепло, проникающее в нее, трепет ресниц, посылающий дрожь по ее лицу всякий раз, когда его взгляд хоть немного мелькал на ней, чужой вкус, который она начала жаждать, на своих губах — она никогда не будет испытывать муки из-за этого и попытается прикоснуться к большему, как мотылек к пламени. Это чувствовалось так, словно огонь превратился в лед, крошечный интимный жест сменил обычно нейтральное выражение лица, она сместила вес в сторону, чтобы прижать щеку к его ладони, оставаясь при этом лицом к Дайнслейфу. Скирк изучала его с любопытством и внимательностью, старательно выискивая любые изменения в этих теперь мерцающих глазах Сумеречного Меча.

– Не беспокойся о таких вещах, Дайнслейф. Не было никаких ожиданий от встречи, ведь меня никогда не целовали, и я никогда никого не целовала. Поэтому это было состоянием пустоты. Мне очень понравилось... то, что ты ответил на мою смелость. Я должна извиниться, если уж на то пошло, за то, что просто взяла то, на что не спрашивала разрешения. Я могу позволять себе многое, но не небрежность в таких делах, – каждое слово мягко разворачивалось из приторно-холодного языка, лишенное обычной остроты, слоги хранили пыл и искренность, способные разрушить или перестроить чей-то мир, тепло растапливало ледяной холод обычного поведения и речи женщины. Ее ладонь на его челюсти дрогнула, пальцы нежно обводили мягкость проклятой плоти, прикасаясь к нему с искренностью, пока они оба наслаждались близостью, которая выходила за рамки любых границ, которыми Скирк когда-либо себя сковывала. Расстояние, осторожность до такой степени, что тепло другого человека было полностью забыто, а страсть того, кто вырос совершенно безывестным последним выжившим из ее дома, исчезла. Когда в последний раз кто-то обнимал ее с такой заботой? Обнимал с таким уважением к ее существованию? Последнее объятие, которое она помнила, было объятием семьи, прежде чем пришли те незнакомцы и отняли у Скирк все. Губы раздвигаются, но слова не срываются, вместо этого она громко выдыхает, чувствуя, как дрожит нижняя губа, пытаясь подобрать нужные слова для того, что она видела в своем сердце, несмотря на лед, который все еще оставался. Росток чего-то могущественного, но столь пугающе неизвестного для существа, пораженного бездной, которое никогда никого не подпускало близко.

«Ради их же блага», — всегда говорила она себе, стараясь никогда не заводить слишком много связей и не протягивать руку никому, поскольку слова Наставника и ее собственная природа нависали над ней, как меч, готовый ударить в любой момент. Но встреча с Дайнслейфом, наблюдение за упорством этого человека, которое слишком часто граничило с безрассудством и его решимость постепенно истончили стены, возведенные вокруг пульсирующей боли за ребрами. Ее пульс стал быстрее, мимолётным, как крылья птицы или панический бег кролика, заставляя ее остро ощущать нарастающие, неоспоримые чувства. Дрожь пробежала по телу, слова страсти нахлынули на язык, но остались невысказанными, тревога забила горло, проглатывание комка не помогло. Наконец, Скирк заговорила, хотя это были не совсем те слова, которые она хотела сказать. Скорее жадный проблеск красок.

– Может быть, ты сможешь показать мне больше? Этот мир... слишком холоден, чтобы оставаться в нем одной. Я бы хотела узнать больше, чем простое прикосновение губ. Как поцеловать того, о ком думаешь, так, чтобы сердце загорелось?