цветы 24 part::2

Первое правило, как выяснилось, было простым: не отходить от прилавка дальше, чем на два шага, пока Руслан не скажет.

– Это почему? – спросил Даня.

– Потому что прилавок – это прилавок, – ответил Руслан, завязывая фартук. – Он держит,а всё остальное – нет.

– Это вообще ничего не объясняет.

– А я и не обещал объяснять. Я обещал только правила.

Даня открыл рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное, но потом закрыл. Потому что, во-первых, в этом был какой-то извращённый смысл, а во-вторых, Руслан уже отвернулся и возился с чем-то под прилавком – звякал, шуршал, бормотал себе под нос что-то неразборчивое. Худи на нём сидело криво, одно плечо съехало, и Даня поймал себя на том, что смотрит на острые лопатки, проступающие сквозь ткань, и на то, как двигаются позвонки, когда Руслан наклоняется. Реально худой. Не «стройный», а вот именно худой, как подросток, который вытянулся за лето и не успел обзавестись мясом.

– Ты вообще ел сегодня? – спросил Даня.

Руслан обернулся. На лице – искреннее недоумение.

– Что?

– Ел, спрашиваю. Сегодня.

– А тебе какое дело?

– Да никакого, – сказал Даня, и сам удивился, зачем спросил. – Просто ты выглядишь как человек, который не ел.

– Спасибо, конечно, – сухо сказал Руслан. – Очень важно твоё мнение. Держи.

Он выпрямился и сунул Дане в руки что-то холодное. Бутерброд. Точнее, половина бутерброда – хлеб, сыр, кусок колбасы, всё криво нарезано, но, в общем, съедобно. Вторую половину Руслан уже запихивал в рот, торопливо, как человек, который привык есть быстро и не отвлекаться.

– Это мне? – спросил Даня.

– Нет, блядь, маме твоей, – с набитым ртом сказал Руслан. – Ешь давай пока тихо.

Даня посмотрел на бутерброд. Потом на Руслана – с набитыми щеками, с этой дурацкой челкой, с румянцем, который стал ещё ярче от еды. И почувствовал, что злиться на него почему-то становится всё труднее. Что, в общем-то, бесило.

Он откусил, хлеб был чуть чёрствый, но есть хотелось, и он не стал выпендриваться.

– Второе правило, – сказал Руслан, наконец прожевав. – Вообще не нюхать цветы в третьем ведре справа.

– А если захочется?

– А если захочется – вспомни, что я сказал, и не нюхай.

– А что будет, если понюхаю?

Руслан с презрением посмотрел на него.

– Не нюхай, – повторил он.

Даня решил не спорить.

Третье правило: не заглядывать в подсобку, когда там горит свет. Четвёртое: не выключать лампу над прилавком, даже если очень захочется спать. Пятое: если кто-то позовёт по имени – не отзываться, даже если говор знакомый. Даже если это голос матери или интонация, которую ты сто лет не слышал и думал, что уже не услышишь.

– Это почему? – тихо спросил Даня.

Руслан прокрутил крышку на бутылке с водой – он пил из горла, запрокинув голову, и кадык ходил под тонкой кожей, – вытер рот тыльной стороной ладони.

– Потому что это не они, – сказал он. – Это магазин и он умеет прикидываться. Берёт то, что ты помнишь, и делает вид, что это он и есть. Но он не умеет быть точным, всегда что-то не так. Голос не тот, интонация, слова, которые человек бы не сказал. Если будешь слушать – услышишь. Но лучше не слушать вообще.

– А ты слушал?

Пауза. Флорист отвернулся, поправил что-то на полке – какую-то открытку, стоящую криво, – хотя сейчас это не имело никакого значения.

– Все слушали, – сказал он. – Один раз точно. Потом уже учатся.

Даня не стал спрашивать, что было потом. Что-то в том, как Руслан это сказал – тихо, ровно, глядя в сторону, – подсказало, что не надо.

Они доели бутерброд. Руслан достал из-под прилавка термос – старый, с облезлой краской на боку, – налил в крышку что-то тёмное, пахнущее дешёвым кофе. Протянул Дане. Потом, подумав, отлил ещё в одну крышку – для себя.

Кофе был отвратительный. Растворимый, с химической сладостью, которая не перебивала горечь.

– Бляя, – сказал Кашин, отхлебнув.

– Ага, – согласился Руслан. – Я поэтому и пью. Отвлекает типо.

– От чего?

– От всего.

Он сел на пол, спиной к прилавку, вытянув ноги. Даня посмотрел на него сверху, потом сел рядом – не вплотную, но и не далеко. Пол был холодный, бетонный, но парень, на удивление, не почувствовал этого – одежда была тёплая, да и вообще ему всегда было жарко, сколько он себя помнил. Сестра вечно говорила: «Ты как печка, Дань, рядом с тобой спать невозможно».

А вот Руслан поёжился.

Даня заметил это краем глаза – как он передёрнулся, как втянул голову в плечи, как сжался весь, будто стало холоднее. Худи на нём было тонкое, растянутое, с протёртыми локтями, – и, судя по тому, как он себя вёл, грело оно примерно никак. Тущенцов сидел, обхватив себя руками, и на щеках у него румянец стал каким-то нездоровым, что ли, – не от смущения, а от холода.

– Ты чего? – спросил Даня.

– Ничего, – сказал владелец ночной точки. – Нормально.

– У тебя зубы стучат.

– Не стучат.

– Стучат. Я же слышу.

Рыжий вздохнул. Тяжело, по-настоящему, как человек, которому надоело ходить вокруг да около. Потом стянул с себя бомбер – тёмно-зелёный, любимый, с потёртой молнией и дыркой на кармане, – и молча сунул его Руслану.

Тот уставился на него.

– Ты чего?

– Ты замерз, надень.

– Я не…

– Руслан. – Даня сказал это так, как говорил с сестрой, когда та начинала выпендриваться. – Надень, пожалуйста. А то я сам тебя одену, и это будет выглядеть ещё глупее.

Руслан смотрел на него ещё секунду. Потом – медленно, будто делая одолжение, взял бомбер и неловко надел. Он был ему великоват – плечи у Руслана были уже, чем у Дани, а рукава болтались, – но зато тёплый, с подкладом, и Кашин видел, как он выдохнул, когда ткань легла на плечи.

– Спасибо, – сказал Руслан тихо, почти неразборчиво.

– Ага, не за что.

И, помолчав, добавил:

– Мне правда не холодно, я вообще как печка. Сестра говорит, рядом со мной спать невозможно.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил Руслан, но в голосе не было раздражения, скорее – искреннее недоумение.

Не знаю, – честно сказал Даня. – Чтобы ты не чувствовал себя обязанным, наверное.

Руслан коротко фыркнул.

– Дебил, – сказал он. Но как-то… по-доброму, что ли.

Даня не обиделся.

– Слушай, а ты вообще кто?

Руслан не сразу ответил. Смотрел в стену напротив, где висела гирлянда с тыквами, и молчал так долго, что Даня уже решил, что он не ответит. В бомбере он выглядел ещё меньше – утонул в нём, как в коконе, – и Даня вдруг поймал себя на мысли, что ему идёт, что тёмно-зелёный цвет только подчеркивает его бледность, румянец, глаза.

– Ночной флорист, – он наконец подал голос.

– Серьёзно?

– Серьёзно.

– Это типа… – Даня покрутил рукой в воздухе. – Ну, ты не человек, что ли?

Руслан повернул голову, посмотрел на него, и в его глазах было что-то такое – не страх, не злость, а усталое любопытство, как у человека, который ждал этого вопроса и не знал, как на него отвечать.

– А ты как думаешь? – спросил он.

– Я думаю, что ты уёбок, который не умеет отвечать на вопросы.

Руслан фыркнул. Не засмеялся – просто выдохнул через нос, – но Даня почему-то почувствовал, что это была самая искренняя реакция за весь вечер. И что ему, кажется, только что удалось что-то сломать – какую-то невидимую стенку, которая была между ними.

– Ладно, – сказал Руслан. – Не совсем человек. Так лучше?

– Не особо. А что тогда?

– А это имеет значение?

– Ну, – Даня пожал плечами, – я с тобой тут сижу, в запертом магазине, в полночь, пью твоё дерьмовое кофе, пока ты нагло кутаешься в мой шмот. Хотелось бы знать, кто ты.

Руслан смотрел на него секунду. Потом, что было крайне неожиданно, улыбнулся. Это было всего лишь кривое движение уголком рта, будто парень отвык от этой эмоции.

– С цветами работаю давно уже, – сказал он. – Иногда кажется, что дольше, чем живу. Они ко мне привыкли, а я к ним. Оно само как-то вышло.

– Кто «они»?

– Цветы.

Даня моргнул.

– Цветы?

– Ага.

– Цветы – они, типа… живые?

– Все цветы живые, – сказал Руслан. – Ты просто не замечаешь.

Он помолчал. Потом добавил, глядя в стену:

– Здесь место такое. Оно не то чтобы плохое, просто… старое. Оно ест то, что растёт, а растёт здесь всё, особенно в эту ночь. Я просто слежу, чтобы оно не съело лишнего.

– Лишнего?

– Тебя, например.

Даня хотел засмеяться, но не засмеялся. Потому что Руслан сказал это очень спокойно, очень просто, как человек, который говорит «сегодня, кажется, будет дождь». И потому что где-то в глубине магазина, в темноте между полками, что-то тихо шуршало – не громче, чем мышь, – но всё равно ощутимо, давя на голову.

– Это ты сейчас серьёзно? – спросил Даня.

– А ты как думаешь?

– Я думаю, что ты уёбок, который…

– Я помню, – перебил Руслан. – Уже слышал.

И вдруг замер.

Голова повернулась к тёмному проходу между полками – резко, как у собаки, которая услышала что-то, чего не слышит человек. Даня проследил за его взглядом. В проходе было темно, но не просто темно – а как-то густо, как будто темнота там была плотнее, чем должна была быть. И в этой темноте что-то шевелилось.

– Что это? – прошептал Даня.

– Тихо, – так же шёпотом ответил Руслан. – Не двигайся и не слушай.

Даня не двигался. Но слушал.

Сначала ничего. Потом женский, негромкий, знакомый до боли голос. Сестра. Она говорила то же, что говорила всегда, когда злилась или расстраивалась: «Ну ты же обещал, Дань. Ты же сказал, что сможешь. Ну почему ты всегда так…»

Даня дёрнулся.

Руслан схватил его за руку – резко, сильно, – и прижал к прилавку. Пальцы у него были холодные, но хватка – железная.

– Не слушай, – прошипел он. – Это не она.

– Но это её голос…

– Это не она. Смотри на меня, пожалуйста.

Даня посмотрел. Руслан был близко – слишком близко, – и в его лице не было ни капли того раздражения, которое было раньше. Только настоящий, животный испуг, – и от этого Дане стало намного страшнее, чем от голоса.

– Оно не знает, что говорит, – сказал Руслан тихо. – Оно не умеет придумывать, просто берёт то, что уже было – твои воспоминания, вину, любую память. Оно просто повторяет, понимаешь?

Голос за спиной замолчал. Потом заговорил снова – другой интонацией, мягче, как будто извиняясь. «Дань, ну ты чего, я же не хотела…»

Даня сжал зубы и сам не заметил как вцепился в руку Руслана. Тот не отстранился, лишь чуть сжал пальцы в ответ – коротко, почти незаметно, – и это почему-то помогло больше, чем все слова.

– Не слушай, – повторил Руслан. – Просто дыши, думай о чём-то другом.

Даня дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Голос за спиной стал тише, потом ещё тише, потом распался на шёпот, на шорох, на шуршание – и окончательно стих.

В проходе между полками снова было просто темно.

Даня выдохнул. Отпустил руку Руслана – и только тогда заметил, что оставил на ней следы. Красные полосы от пальцев, которые быстро наливались синевой.

– Бля, сорян.

Руслан посмотрел на свою руку и опять криво улыбнулся.

– Нормально, – сказал он. – До свадьбы заживёт.

– Я тебе синяк поставил.

– У меня их много, этот не первый.

Он отодвинулся – чуть-чуть, на полшага, – и Даня вдруг почувствовал, как стало холодно. Странно, он же никогда не мёрз. Но сейчас почему-то стало зябко.

– Слушай, – сказал Даня, чтобы заполнить тишину. – А что будет, если оно всё-таки… ну. Съест?

Руслан не сразу ответил.

– Ничего хорошего, – сказал он. – Ты просто не выйдешь утром.

– А ты?

– А я тут работаю, меня оно не ест.

– Почему?

– Потому что я его.

Пауза.

– В смысле? – спросил Даня.

– В прямом, – сказал Руслан, и в его голосе не было ни капли иронии. – Оно меня буквально вырастило, я полностью его. Ну, или мы друг друга. Поэтому я тут ночами и оно меня не трогает.

– А людей?

– А людей трогает, – сказал Руслан. – Поэтому правила и нужны.

Даня помолчал.

– Хреново.

– Ага, – согласился Руслан. – Хреново.

И они снова замолчали.

Молчание на этот раз было не неловким, а каким-то… обычным. Как будто они уже давно сидели вот так – на полу, в запертом магазине, в темноте, – и это было нормально. Даня поймал себя на том, что ему не хочется никуда идти и что если бы сейчас дверь открылась и его выпустили, он, наверное, всё равно остался бы. Это было странно, глупо и, наверное, опасно.

Он покосился на Руслана. Тот сидел, привалившись затылком к прилавку, закрыв глаза. Утонувший в тёплом бомбере, он выглядел почти уютно. Длинные, чёрные ресницы лежали на щеках, и от этого лицо у него было совсем мальчишеское.

– Эй, – тихо сказал Даня.

Руслан открыл один глаз.

– Чего?

– Спасибо, – сказал Даня. – Ну, типо, что не дал мне… ну.

– Не отзываться, – подсказал Руслан. – Это правило и я просто слежу, чтобы оно соблюдались.

– Ага, – сказал Даня. – Конечно.

Он не поверил. И Руслан, судя по лицу, это прекрасно понял, но ничего в своё оправдание не сказал. Просто закрыл глаз обратно и сидел так, пока Кашин смотрел на него и думал о том, что у него, вообще-то, есть сестра, которая ждёт цветы, и работа, на которую надо завтра, и жизнь, в которой нет места запертым магазинам и голосам в темноте. Но почему-то все эти мысли казались далёкими и неважными. Важным было только то, что рядом, плечом к плечу, сидел худой парень с нервным носом, в его бомбере, и, кажется, тоже не хотел, чтобы Даня уходил.

Где-то в глубине магазина пару раз снова капнула вода и в этот раз звук был не страшный – просто звук, просто вода, просто ночь, которая ещё не кончилась.

Даня прислонился затылком к прилавку и закрыл глаза.

– Эй, – сказал Руслан через минуту.

– М?

– Не спи, спать нельзя.

– Почему?

– Потому что во сне оно тебя достанет быстрее.

– Бляя, – сказал Даня, не открывая глаз. – Ну хоть что-то в этом мире можно делать вообще? Как в Северной Корее, ёпта

Руслан тихо фыркнул и Даня, не глядя, почувствовал, что он улыбается. Улыбнулся сам – глупо, в темноту, в никуда.

А потом где-то в магазине – не в проходе, не в подсобке, а прямо за стеной, у самого прилавка, – что-то тихо, но отчётливо скребнуло.

Руслан открыл глаза.

– Так, – сказал он, и голос у него был уже другой – собранный, жёсткий, без всякой усталости. – Вот теперь начинается.

Он поднялся на ноги и протянул Дане руку. В бомбере, с закатанными рукавами, весь такой смешной, худой, с этим дурацким румянцем, но Даня почему-то вдруг понял, что этот человек явно знает, что нужно делать и выполнит это идеально.

Кашин посмотрел на эту руку – жилистую, с порезами и синяком от собственных пальцев.

И взялся.