цветы 24 part::1

Телефон показывал три процента и издевательски предлагал перейти в режим энергосбережения. Даня сунул его в карман куртки – мокрый, холодный, – и сделал ещё шаг вперёд.

Дверь в цветочный не закрывалась до конца – то есть закрывалась, но с таким звуком, будто её каждый раз уговаривали, и она соглашалась из жалости. Даня дёрнул ручку, вошёл, и колокольчик над головой издал короткий металлический всхлип, как будто ему наступили на хвост. Колокольчик, честно говоря, был единственным, что здесь работало исправно.

Снаружи была самая обычная ночь на Хэллоуин – то есть никакая. Мокрый асфальт, фонарь, под которым лужа отражала небо, две тыквы на подоконнике соседнего офиса, приклеенные скотчем и уже наполовину отвалившиеся. Никто не наряжался, никто не кричал «сладость или гадость», город жил своей обычной жизнью, в которой Хэллоуин – это повод выпить пива в заведении с бумажными гирляндами и не более того. Даня шёл из бара, где выпил ровно одну бутылку и всё равно чувствовал себя так, будто ему подменили голову на чужую, немного меньшего размера.

Он зашёл сюда, потому что обещал сестре букет. Сестра сказала: «Принеси мне что-нибудь красивое, только не эти дурацкие хризантемы из супермаркета». Сестра говорила это три дня назад, но Даня вспомнил об этом только сейчас, проходя мимо круглосуточного цветочного с вывеской «ЦВЕТЫ 24».

Внутри пахло землёй. Мокрой, тяжёлой, такой, какая бывает в подвале или в оранжерее, – и поверх неё что-то сладковатое, приторное, от чего першило в горле. Магазин был маленький, тесный, забитый по самый потолок: вёдра с розами и хризантемами, горшки с чем-то зелёным и колючим, полки с лентами и открытками, бумажные тыквы на гирлянде, приклеенной скотчем к верхней полке – видимо, давно и навсегда. Свет давала одна-единственная лампа над кассой, и в этом свете всё выглядело чуть более жёлтым, чем должно было быть.

За прилавком никого не было.

– Эй, – сказал Даня. – Есть тут кто?

Тишина. Где-то в глубине магазина капала вода – размеренно, по одной капле, как метроном. Даня подождал секунду, другую. Уже развернулся, чтобы уйти, – ну на хрен, найдёт другое место, в конце концов, не последняя цветочная в городе, – когда в глубине магазина что-то скрипнуло, и из подсобки вышел парень.

Худой, даже слишком. Из тех, про кого говорят «если подует ветер – сдует», и это, наверное, было бы смешно, если бы не было так буквально. Мешковатое худи – размеров на пять больше, чем нужно, – висело на нём, как на вешалке, рукава закатаны до локтя, и в этом было что-то от человека, который постоянно что-то делает руками и которому некогда думать о том, как он выглядит. Ладони – в земле, в тёмных разводах, с парой свежих порезов на пальцах, – и при этом движения были точные, экономные, как у хирурга или кропотливого художника, который привык работать с чем-то мелким и хрупким. Тёмно-русые волосы, короткие, но спереди выбивалась челка, прилипшая ко лбу, щёки – пухлые, по-детски круглые, неожиданные на таком худом лице, – горели неровным румянцем, то ли от духоты, то ли от чего-то ещё. Носик аккуратный, с розовеющим кончиком, который дёрнулся вверх, когда парень увидел новоприбывшего клиента, – и Даня почему-то сразу понял, что этот нос – предатель, который выдаёт всё, что хозяин хотел бы скрыть.

Глаза – карие, тёплые, с длинными ресницами, – смотрели на Кашина без всякого гостеприимства.

– Мы закрыты, – сказал парень.

Голос низкий, чуть хрипловатый, как у человека, который давно не разговаривал.

– Вывеска горит, – сказал Даня.

– Вывеска врёт.

Даня хмыкнул. Ну да, конечно. Всё в этом городе врёт, начиная с вывесок и заканчивая людьми.

– Мне нужны цветы, – сказал он. – Небольшой букет для девушки.

– В час ночи?

– В полночь, – поправил Даня. – И что? У вас же круглосуточно.

– Круглосуточно – это только про вывеску, – парень вытер руки о какое-то полотенце, лежавшее на прилавке, и посмотрел на Даню так, будто взвешивал: выгнать сразу или сначала выслушать. – Всё, что есть, – вон там. Выбирайте, но быстро.

Даня обвёл взглядом вёдра. Розы, хризантемы, ещё какая-то зелень, названия которой он не знал и знать не хотел. Всё обычное, всё одинаковое, всё – как в кино про бедную жизнь. А потом его взгляд зацепился за витрину у окна.

Там, на отдельной подставке, стоял букет. Тёмные, почти чёрные цветы – не розы, что-то другое, с тяжёлыми, словно восковыми лепестками, – и в жёлтом свете лампы они отливали чем-то багровым, как запёкшаяся кровь. Красивые не в смысле «миленькие», а в смысле «от них не оторвать глаз, и непонятно почему». Рядом, прислонённая к вазе, стояла картонка с надписью от руки, сделанной явно без особых стараний: «Не продаётся».

– А это что? – спросил Даня.

Парень проследил за его взглядом. Что-то в его лице изменилось – едва заметно, на полсекунды, – но он быстро взял себя в руки.

– Это не продаётся.

– Я и так прочитал. Что это за цветы?

– Не для тебя.

– Это как понимать?

– Как есть, – парень пожал плечами, и худи съехало с одного плеча, обнажив ключицу – острую, тонкую, с натянутой кожей. – Они не продаются. Всё. Выбирайте из того, что есть, или идите домой.

Даня не двинулся с места.

Вот в чём была штука. Даня, в общем-то, был человеком неконфликтным. Ну то есть он мог наорать на кого-нибудь в пробке или послать в сердцах коллегу, который опять не сдал отчёт, но в целом он предпочитал не лезть на рожон. Жизнь и так сложная штука, зачем её усложнять ещё больше. Но тут было что-то другое. Не упрямство даже, скорее – то самое чувство, которое заставляет человека нажимать на кнопку «не нажимать», или открывать дверь с табличкой «не входить», или, как сейчас, тянуться к букету с надписью «не продаётся». Может, дело было в том, как парень это сказал – слишком быстро, слишком резко для человека, которому просто лень возиться с покупателем. Может, в том, как он смотрел на букет – не как на товар, а как на что-то живое, что может укусить. А может, просто в том, что Даня устал, замёрз, и ему вдруг стало обидно: он тут стоит, мокрый, с тремя процентами на телефоне, а какой-то тощий флорист с нервным лицом решает за него, что ему можно, а что нет.

– А если я всё-таки хочу этот? – сказал Даня, и сам услышал, как это прозвучало – по-детски и с вызовом.

Парень поднял на него глаза. И вот тут Даня впервые за вечер смог рассмотреть его как следует: усталого, с тёмными кругами под глазами, с румянцем на щеках, с челкой, прилипшей ко лбу. Красивого, не в ввлезанном смысле, а в каком-то неправильном, неудобном, от которого хочется отвести взгляд и не получается. И напряжённого так, будто от ответа Дани зависело что-то важное, чего сам Кашин не понимал.

– Не надо, – сказал парень тихо. Уже без раздражения. Почти просяще. – Пожалуйста, выберите любые другие. Я вам их бесплатно отдам, только не этот.

Даня моргнул.

Вот это было неожиданно.

– Бесплатно? – переспросил он.

– Бесплатно, – парень кивнул. – Только отойдите от витрины.

И вот тут Даня, наверное, должен был сказать «ладно, окей, давайте другие» – потому что человек просит, потому что бесплатно, потому что какая, в сущности, разница, какие цветы, сестра всё равно не отличит розу от хризантемы. Но вместо этого он сказал:

– А если я не отойду?

И потянулся к букету, хотя просто потрогать его из чистой вредности.

– Не трогай!

Голос парня резко сорвался на хрип, и в нём было столько злости, страха, отчаяния, что Даня замер на полпути, рука зависла в воздухе в сантиметре от тёмных лепестков. Он обернулся.

Парень стоял, вцепившись в край прилавка, побелевшими пальцами, и смотрел на него так, будто Даня только что собирался шагнуть с крыши.

– Ты чего? – спросил Даня, и сам услышал, что голос сел. – Это же просто цветы.

– Просто цветы, – повторил парень медленно, еак будто пробовал слова на вкус и они ему не нравились. – Да. Просто цветы.

Он отпустил прилавок и медленно выдохнул. Провёл рукой по лицу – и оставил на щеке тёмный след от земли, чего, судя по всему, не заметил.

– Ладно, – сказал Даня, и сам не понял, почему ему вдруг стало не по себе. – Не трогаю.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. И – то ли отступил слишком резко, то ли просто неудачно повернулся, то ли проклятый мокрый пол был скользким, – но его локоть задел подставку.

Букет качнулся.

Даня успел подумать «ой», и даже, кажется, сказать это вслух, и рванулся вперёд, чтобы поймать, – но парень уже был рядом, быстрее, чем Даня успел моргнуть, и перехватил вазу двумя руками, прижал к груди, как ребёнка.

Секунду они стояли так – слишком близко, лицом к лицу, – и Даня слышал, как часто и неровно дышит парень, и чувствовал запах земли и чего-то ещё, сладковатого, того самого, от чего першило в горле и видел, как у него дрожат руки.

А потом за окном погас фонарь.

Просто – раз, и всё. Был жёлтый свет, и не стало. Даня обернулся, за стеклом было темно, и в этой темноте не отражалось ничего – ни улицы, ни машин, ни соседнего ларька с шаурмой, ни даже самого Кашина. Просто чернота, как будто стекло заклеили чёрной бумагой.

– Что за… – начал Даня.

И осекся.

Потому что стало тихо. Полностью исчез шум дождя, гудение лампы над прилавком, даже вода перестала капать. Зато сердце стучало где-то в ушах, громко и глупо.

– Бляя, – сказал парень.

Даня обернулся к нему. Тот всё ещё стоял, прижимая к груди проклятый букет, и на лице у него было написано примерно то же, что у человека, который уронил ключи в колодец: злость, отчаяние и полная невозможность что-либо изменить.

– Что это было? – спросил Даня. – Почему свет…

– Заткнись, – сказал парень беззлобно. – Просто… заткнись на секунду. Дай подумать.

Даня заткнулся.

Он не привык, чтобы ему говорили «заткнись», и обычно он на такое отвечал соответственно. Но тут было что-то в голосе парня – не грубость, а усталость, – от чего Даня вдруг понял, что лучше действительно помолчать, хотя бы пару мгновений.

Спустя пол минуты, парень медленно опустил букет на прилавок – аккуратно, как что-то очень хрупкое, – и вытер руки о полотенце. Потом посмотрел на Даню. И в его глазах было что-то такое, от чего Кашину захотелось отступить на шаг, хотя он не понимал почему.

– Ладно, – сказал парень. – Слушай сюда. Ты сейчас попробуешь открыть дверь и она не откроется. Тогда ты попробуешь открыть окно, начнёшь злиться, кричать, спрашивать, что происходит, – и это нормально, все так делают. Но сначала просто попробуй остановиться на двери, ладно?

Даня посмотрел на него. Потом на дверь. Потом снова на него.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно.

– Это какая-то шутка? Скрытая камера? Хэллоуин, да? Типа страшный дом с приведениями?

Парень не ответил. Просто стоял и смотрел – устало, терпеливо, как человек, который уже проходил через это много раз и знает, что дальше будет именно так, как он сказал.

Даня фыркнул. Ну да, конечно, аттракцион. Он развернулся, подошёл к двери, дёрнул ручку.

Дверь не открылась.

Он дёрнул ещё раз сильнее. Потом толкнул. Потом навалился всем весом.

Ничего.

– Какого хрена, – сказал Даня, и это был не вопрос.

За спиной парень тяжело вздохнул.

– Ну и всё, – сказал он. – Теперь мы тут застряли. И это ты виноват.

Даня обернулся. Парень стоял у прилавка, скрестив руки на груди, и смотрел на него с выражением человека, который очень устал и очень хочет домой, но не может себе этого позволить.

– Я? – возмутился Кашин. – Я?! Да я вообще не при делах! Я зашёл цветы купить! Я твой букет даже не трогал!

– Ты его сдвинул.

– Я его не сдвигал! Он сам качнулся!

– Он не качается сам, – сказал парень, и в его голосе вдруг прорезалось что-то острое, как лезвие. – Он всегда стоит на месте, пока какой-нибудь аболтус не сдвинет. Ты сдвинул и теперь он не на месте. А если он не на месте – граница не держит. А если граница не держит – мы сидим тут до утра. Внутри. Понял?

Даня не понял. Совсем не понял. Но что-то в том, как парень это сказал – быстро, чётко, без пафоса, как инструкцию по технике безопасности, – заставило его замолчать и просто стоять, глядя на этого худого человека с нервным носом и руками в земле, и думать о том, что у него, Дани, вообще-то, три процента на телефоне, сестра ждёт цветы, а он стоит в запертом цветочном магазине в полночь на Хэллоуин, и никто в мире не знает, где он.

– Ладно, – сказал он наконец. – Ладно, допустим, но что теперь?

Парень посмотрел на него так, будто решал, стоит ли объяснять или проще сразу дать ему по голове чем-нибудь тяжёлым и не мучиться. Потом отвернулся, взял со стойки фартук, накинул на шею – и сказал, не оборачиваясь:

– Теперь слушай внимательно, потому что я не собираюсь повторять дважды.

Где-то в глубине магазина снова капнула вода. Раз. Другой.

И в этом звуке – размеренном, спокойном, почти уютном – Дане вдруг почудилось что-то такое, от чего по спине прошёл холодок, не имеющий никакого отношения к мокрой куртке.

Он сунул руки в карманы и приготовился слушать.