counterpoint

Следующая неделя выдалась на удивление спокойной. Макс выздоравливал медленно, но верно, и Шарль, сам того не замечая, взял на себя роль заботливого соседа. Не сиделки, боже упаси — Макс бы этого не потерпел. Но он исправно кипятил чайник, напоминал про таблетки и следил, чтобы в холодильнике была нормальная еда, а не только протеиновые батончики. В ответ Макс перестал ворчать по поводу утренних гамм. Иногда, проходя мимо комнаты Шарля, он даже замедлял шаг — и Шарль знал, что он стоит там, за дверью, и слушает.

Однажды вечером, когда они сидели в гостиной каждый за своим делом — Шарль с нотами, Макс с ноутбуком, — в дверь постучали. На пороге стояла компания студентов с инженерного факультета: двое парней и девушка, которую Шарль смутно помнил по ориентационному семинару.

— Макс! — радостно воскликнула девушка. — Ты живой! Мы слышали, ты болел. Пришли проведать.

Макс оторвался от экрана и посмотрел на них с таким выражением, словно ему предложили пройти внеплановую контрольную.

— Я в порядке, — сухо сказал он.

— Мы тут подумали, — парень, высокий и рыжеватый, шагнул вперёд, — может, сходим куда-нибудь в пятницу? Бар «У моста», все наши будут. Ты сто лет нигде не появлялся.

— Я занят.

— Ты всегда занят! — девушка всплеснула руками и перевела взгляд на Шарля. — А ты, наверное, тот самый скрипач? Про вас с Максом весь кампус говорит после той выставки.

Шарль вежливо улыбнулся.

— Надеюсь, хорошее?

— Очень! Говорят, вы вдвоём — лучший кросс-дисциплинарный дуэт за всю историю фестиваля. Вы обязаны прийти в бар, отметить.

— Я не хожу по барам, — начал Макс, но Шарль его перебил.

— Мы придём, — сказал он, не обращая внимания на убийственный взгляд соседа.

— Отлично! В восемь, в пятницу. Не опаздывайте!

Компания удалилась, оставляя за собой шлейф оживлённого гомона и запах уличного холода. Шарль закрыл дверь и обернулся к Максу, который смотрел на него с плохо скрываемым бешенством.

— Ты зачем это сделал?

— Потому что тебе нужно выходить из берлоги. Ты две недели сидишь в четырёх стенах. Сначала работа, потом болезнь. Люди — они, знаешь ли, не кусаются.

— Я не люблю бары. И я не люблю толпу.

— А что ты любишь? — спросил Шарль, и вопрос прозвучал серьёзнее, чем он планировал.

Макс замолчал. Отвернулся к окну. Шарль уже решил, что не дождётся ответа, когда тот произнёс глухо:

— Тишину. Кофе. Когда никто не трогает мои вещи. И… — он запнулся, — иногда твою игру. Но это не точно.

Шарль почувствовал, как сердце пропускает удар. Он хотел ответить что-то лёгкое, шутливое, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто сказал:

— В пятницу надень что-нибудь не серое.

— Моя одежда — моё дело.

— Твоя одежда — преступление против моды. Я как сосед не могу это игнорировать.

Макс фыркнул, но Шарль заметил, как дрогнули его губы. Почти улыбка.

Бар «У моста» оказался тем ещё местом — подвальное помещение с низкими сводами, кирпичными стенами и тусклым янтарным светом. Гремела музыка, пахло элем и кожей, студенты галдели так, что приходилось кричать. Шарлю, привыкшему к акустике концертных залов, здесь было непривычно, но весело. Макс, напротив, выглядел как человек, которого привели на казнь, но Шарль заметил, что он всё же надел тёмно-синюю рубашку. Не серую. Победа.

Их встретили радостными возгласами. Инженеры — народ сплочённый, и Макс, хоть и держался особняком, явно пользовался уважением. К ним тут же подсели какие-то люди, завязался разговор, потекло пиво. Шарль быстро освоился, перезнакомился со всеми, смеялся, рассказывал истории о консерваторских нравах. Макс сидел рядом, пил минералку (он всё ещё принимал таблетки) и отвечал на вопросы односложно, но не уходил. И от того, что он оставался, Шарлю было странно хорошо.

Ближе к полуночи к их столу подошла та самая девушка, что приходила приглашать. Её звали Лотта, она была голландкой, училась на четвёртом курсе и явно имела на Макса какие-то виды. Шарль заметил это сразу — по тому, как она наклонялась к нему, как касалась его плеча, как смеялась над каждой его репликой, даже самой мрачной. Внутри у Шарля что-то неприятно царапнуло. Он постарался не подать виду.

— Макс, — Лотта наклонилась к самому его уху, перекрикивая музыку, — может, потанцуем?

— Я не танцую.

— Ну хоть на минуточку! Там наши все.

Макс бросил короткий взгляд на Шарля. Непонятный взгляд — то ли просил помощи, то ли предупреждал о чём-то. А потом встал и пошёл с Лоттой на танцпол.

Шарль остался за столом один, вертя в пальцах полупустой бокал. Он смотрел, как Лотта кладёт руки Максу на плечи, как тот стоит столбом, явно не зная, куда себя деть, и музыка — какая-то попсовая чушь — била по ушам. Шарль допил пиво одним глотком и вышел на улицу.

Ночной воздух обжёг щёки холодом. Он встал у парапета набережной, глядя на тёмную воду реки. В голове шумело, но не от алкоголя — от мыслей, которые он гнал прочь, но они возвращались, как прилив. Какое ему дело до того, с кем танцует Макс? Никакого. Абсолютно. Они просто соседи, просто коллеги по проекту, просто временные попутчики. Почему же тогда так мерзко на душе?

Дверь за спиной хлопнула. Шарль обернулся и увидел Макса, который вышел на улицу, ёжась от холода.

— Ты чего ушёл? — спросил Макс. Голос звучал непривычно тревожно.

— Захотелось воздуха. А ты чего? Лотта, кажется, не обрадуется, что ты сбежал.

— Лотта переживёт. — Макс встал рядом, облокотившись на парапет. — Я не люблю танцевать. И она… не моё.

— А что твоё? — повторил Шарль свой вопрос из того разговора.

Макс повернулся к нему, и в тусклом свете уличного фонаря его глаза были почти чёрными, с золотыми искорками отражений.

— Сложные механизмы, — сказал он тихо. — И сложные люди.

Они смотрели друг на друга молча. Музыка из бара доносилась приглушённым басом. Где-то вдалеке прогудел катер. Шарль вдруг осознал, что они стоят очень близко — даже очень. Плечо Макса почти касалось его плеча. И он не отодвигался.

— Замёрз? — спросил Макс.

— Немного. Толстовку опять забыл.

— На этот раз у меня нет запасной.

— Жаль.

Они снова замолчали. А потом Макс — неуверенно, словно пробуя незнакомое действие, — чуть наклонился и дунул на замёрзшие пальцы Шарля, которые тот сжимал на парапете. Горячее дыхание на секунду окутало ледяные костяшки.

— Согрелся? — спросил Макс сипло.

— Почти, — выдохнул Шарль.

В этот момент дверь бара снова распахнулась, и на улицу вывалилась компания инженеров, громко обсуждающая, куда идти дальше. Момент разбился, как стекло. Макс отступил на шаг, снова став привычно-колючим.

— Пойдём домой? — спросил Шарль.

— Пойдём.

Они шли через спящий кампус, и ветер гнал по дорожкам сухие листья. В квартире 304 их встретила тишина. Они разошлись по комнатам без лишних слов, но, уже лёжа в кровати, Шарль получил сообщение.Смс от Макса — короткое, из трёх слов

«Спасибо за вечер».

Он улыбнулся в темноте и написал в ответ

«Спи, инженер. Завтра новые гаммы».

Ответ пришёл через минуту:

«Ненавижу».

Шарль тихо рассмеялся. Всё возвращалось на круги своя.

Всё началось с того, что в субботу утром Шарль уронил смычок.

Не просто выронил из рук — такое случалось и раньше, особенно после ночных бдений над партитурами. Нет, смычок выскользнул из ослабевших пальцев, ударился о край стола и с глухим, деревянным стуком упал на пол. Шарль наклонился, чтобы поднять его, и мир поплыл. Стены комнаты качнулись, пол дёрнулся под ногами, а перед глазами заплясали чёрные мушки. Он успел схватиться за спинку стула и устоял, но сердце забилось где-то в горле.

Это было странно. Он хорошо спал, нормально ел.Никаких причин для головокружения.Шарль списал всё на духоту,распахнул окно и сел на подоконник,подставив лицо прохладному ноябрьскому ветру.

Через десять минут ему стало лучше. Он забыл об этом случае и отправился в консерваторский корпус на репетицию с пианисткой.

Но случай повторился. На следующий день, прямо во время занятия по сольфеджио, перед глазами снова потемнело. На этот раз он сидел, так что падать было некуда, но профессор Видаль заметил, как он побледнел.

— Месье Леклер? — окликнул он сквозь монотонный гул студенческих распевок. — Вы сегодня какого-то нездорового оттенка. Вам нехорошо?

— Всё в порядке, мэтр. Просто не выспался.

Профессор недоверчиво хмыкнул, но продолжил занятие.Шарль же поймал себя на мысли, что пальцы левой руки слегка дрожат, а ведь он даже не держал в них скрипку. Он спрятал руку под стол и стиснул кулак, пытаясь унять дрожь.

Максу он ничего не сказал. Во-первых, это было не его дело. Во-вторых, Шарль не хотел выглядеть слабым. Не перед ним.

Среда выдалась дождливой и серой — типичный ноябрь, когда небо висит над кампусом низкое, тяжёлое, как мокрое одеяло, и даже самые жизнерадостные студенты впадают в спячку. У Шарля в этот день был важный мастер-класс,приглашённый профессор из Венской консерватории, легендарная фрау Кёниг, слушала избранных студентов и давала комментарии. Пропустить было нельзя — такие шансы выпадают раз в год.

Он встал рано, чувствуя странную слабость в ногах, но списал её на нервное напряжение. Позавтракал в одиночестве (Макс уже умчался в лабораторию), выпил две чашки кофе, надел свой лучший концертный костюм — чёрный, строгий, с шёлковым шейным платком вместо галстука. Посмотрел в зеркало. Бледноват, но в целом — вылитый солист.

Репетиционный зал имени Дебюсси, где проходил мастер-класс, был полон. Студенты, преподаватели, даже пара критиков из местной газеты. Шарль сидел в первом ряду, дожидаясь своей очереди, и чувствовал, как внутри нарастает глухое, беспричинное беспокойство. Дрожь в пальцах вернулась. Он попытался размять руки, незаметно сжимая и разжимая кулаки.

Когда фрау Кёниг назвала его имя, он поднялся на сцену с твёрдым намерением сыграть лучшее, на что способен. Выбрал сложную вещь — «Чакона» Витали, драматичную и требующую полной самоотдачи. Смычок лёг на струны, и первые ноты зазвучали чисто, пронзительно. Шарль закрыл глаза, уходя в музыку, позволяя ей течь через себя.

На второй минуте что-то пошло не так.

Сначала он просто почувствовал, что пальцы немеют. Словно он играл в ледяной воде. Потом перед глазами снова появились те самые чёрные мушки, и мир начал медленно вращаться против часовой стрелки. Шарль попытался удержать концентрацию — скрипка, ноты, дыхание, — но тело больше не слушалось. Звук оборвался на полутакте. Смычок выпал из руки и покатился по сцене.Колени подкосились, и сцена рванулась навстречу.

В себя он пришёл в маленьком помещении за сценой — что-то вроде комнаты отдыха с диваном, пианино и стойкой с нотами.Пахло канифолью и чьими-то духами. Голова лежала на чём-то мягком, и это мягкое оказалось чьей-то курткой, свёрнутой валиком.

— Ну и напугал же ты, мальчик мой, — над ним склонилась фрау Кёниг. Её морщинистое лицо выражало скорее заботу, чем недовольство. — Когда ты ел в последний раз?

— Утром, — прошептал Шарль. Губы плохо слушались.

— А вчера?

— Вчера… — он запнулся. Вчера он был так взвинчен перед мастер-классом, что забыл поужинать. А позавчера, кажется, тоже. Он вообще плохо помнил, когда нормально ел в последние дни. Всё как-то впопыхах, между репетициями и занятиями.

— Ясно. — Фрау Кёниг выпрямилась и обратилась к кому-то за спиной Шарля. — Ваш друг в порядке, но ему нужен отдых и нормальная еда. Отвезёте его домой?

— Отвезу, — раздался знакомый голос, и от его звука Шарль вздрогнул сильнее, чем от обморока.

Макс.

Он возник в поле зрения, встав рядом с фрау Кёниг. В своём обычном виде — мятая футболка с логотипом какой-то инженерной конференции, джинсы с масляным пятном на колене, волосы дыбом. Но лицо… Лицо было белее, чем у самого Шарля. Серые глаза смотрели с такой смесью тревоги и злости, что Шарль невольно вжался в диван.

— Как ты здесь оказался? — выдохнул он.

— Твой профессор позвонил в деканат. Декан позвонил мне.Сказали, что грохнулся в обморок прямо на сцене. — Челюсти Макса были сжаты так, что слова выходили сквозь зубы. — Ты что, с ума сошёл?

— Я просто…

— Просто что?Решил голодовку устроить? Проверить, сколько дней скрипач может не жрать,прежде чем рухнуть?

— Макс, — фрау Кёниг строго посмотрела на него, — не надо кричать на пациента.

— Я не кричу, — процедил Макс, и это было хуже крика. — Я просто хочу понять, какого чёрта мой сосед устраивает драму на глазах у всей консерватории.

Фрау Кёниг вздохнула и, пробормотав что-то о «нервных молодых людях», удалилась. Шарль остался наедине с Максом и со своим унижением.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как за стеной рассаживаются студенты — мастер-класс продолжался. Шарль попытался сесть. Голова закружилась, но он справился.

— Я в порядке, — сказал он упрямо.

— Да, я вижу. — Макс сел на корточки перед диваном, так что их лица оказались на одном уровне. — Ты белый как бумага, у тебя руки трясутся, и ты только что потерял сознание. Это твоё «в порядке»?

— Не твоя забота.

— Уже моя. — Макс произнёс это так буднично, словно речь шла о смене погоды. — Раз уж мне звонят из деканата и просят забрать моего соседа. Ты представляешь, что я почувствовал, когда мне сказали «Леклер упал»?

Шарль замер. Что-то в этих словах — в том, как Макс выделил «я почувствовал», в том, как дрогнул его голос, — заставило его забыть о головокружении.

— И что же ты почувствовал? — спросил он тихо.

Макс отвёл глаза. Скулы его порозовели — то ли от злости, то ли от чего-то ещё.

— Ничего. Раздражение. Ты вечно создаёшь проблемы. А теперь вставай, я вызову такси.

Дорога до кампуса прошла в молчании. Таксист, к счастью, не пытался заговорить. Макс сидел рядом, глядя в окно, но его рука на сиденье лежала так близко, что Шарль чувствовал исходящее от неё тепло. Он хотел коснуться этой руки — просто чтобы проверить, настоящая ли она, — но сдержался.

В квартире Макс без лишних слов усадил его на диван, укрыл пледом и ушёл на кухню. Через двадцать минут перед Шарлем стояла тарелка горячего куриного супа — настоящего, не из пакетика, с овощами и зеленью.

— Ты умеешь готовить суп? — изумился Шарль.

— Я умеешь читать рецепты на Ютубе. Ешь.

Шарль съел.Потом ещё добавки. Пока он ел, Макс сидел напротив в кресле, сложив руки на груди, и смотрел на него с выражением хмурого цербера. Когда тарелка опустела, он сказал

— Завтра ты идёшь к врачу. Я записал тебя на десять утра.

— Ты записал меня к врачу? — Шарль поперхнулся водой. — Без моего ведома?

— Ты бы не пошёл сам.

— Это не…

— Леклер. — Макс подался вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то такое, отчего Шарль осёкся. — У тебя три обморока за неделю.Я считал. Первый — в субботу утром, я слышал, как ты запнулся в комнате Второй — в понедельник, ты вернулся с сольфеджио зелёный и сразу лёг. Третий — сегодня. Ты думал, я не замечу?

Шарль открыл рот и закрыл. Он действительно думал,что Макс не заметит. Макс,который погружён в свои чертежи и модели, который не замечает ничего, кроме своих железок. Оказывается, замечал. Оказывается, считал.

— Почему ты молчал? — выдавил он.

— Потому что ждал, что ты сам скажешь. — Голос Макса звучал глухо, почти обиженно. — Я думал, у нас теперь… по-другому.