click

В комнате было темно, только уличный фонарь сквозь незашторенное окно рисовал на стене бледно-жёлтые полосы. Воздух, обычно пропитанный запахом пыли и сигарет, сейчас казался стерильным, почти незнакомым, как и тишина между ними.

Со Чанбин, вечно собранный и напряжённый, словно стальная пружина, сейчас сидел на краю смятой постели, позволяя чужим пальцам расстёгивать пуговицы на своей рубашке. Кожанка, его вечный панцирь, была небрежно брошена на стул, и без неё он чувствовал себя обнажённым, уязвимым. Хван Хёнджин стоял между разведённых колен старшего, и его накрашенные тёмным глаза смотрели непривычно серьёзно, без обычного едкого вызова. Кончики пальцев младшего, унизанные серебряными кольцами, были холодными, когда он, наконец, добрался до последней пуговицы и развёл края ткани в стороны. Прикосновение этого холода к разгорячённой коже заставило Чанбина шумно выдохнуть через нос, и по телу, от груди к паху, прокатилась волна мурашек. Соски напряглись, став твердыми и до болезненного чувствительными.

Хёнджин медленно, почти благоговейно, провёл ладонями по чужому торсу, изучая каждую линию и шрам. Он чувствовал, как под его ладонями бешено бьётся сердце, как вибрирует глубокое, почти утробное напряжение. Тот, кого когда-то прозвали «Садистом», чьё стальное тело принимало столько ударов, сейчас дрожал от простого касания. Это было интимнее любой драки, откровеннее любого спора.

— Ложись, — шёпот младшего был хриплым, он сел на бёдра старшего сверху, помогая стянуть рубашку до конца. Чанбин повиновался, откинувшись на подушку, и его тёмные глаза неотрывно следили за каждым движением.

Хёнджин наклонился, и его губы, сначала невесомо, а потом всё настойчивее, накрыли грудь старшего. Он обвёл языком напряжённую вершинку соска, ощущая её солоноватый вкус, а затем втянул в рот, жадно посасывая, как сладкую конфету. Чанбин выгнулся навстречу, и из его горла вырвался приглушённый, полный муки и наслаждения стон. Горячая, влажная полость рта и нежное, но требовательное трение языка посылали электрические импульсы прямо в низ живота, отчего член в джинсах налился кровью, болезненно затвердев и упираясь в грубую ткань. Хёнджин чувствовал этот отклик своим телом, чувствовал, как под ним напрягаются мускулы, как учащается дыхание.

Продолжая терзать ртом его грудь, младший одновременно расстегнул пуговицу на чужих джинсах, слыша, как хрипло старший втягивает воздух. Пальцы, наконец, сомкнулись на горячей, бархатистой коже, освобождая ноющий орган от плена грубой ткани. Член был полностью эрегирован, багровая кожа туго натянута и пылает жаром, влажная головка уже непристойно блестела от выступившей смазки. Хёнджин провёл по ней большим пальцем, размазывая естественную влагу, и Чанбин зашипел сквозь зубы, а его бёдра рефлекторно дёрнулись вверх, насаживаясь на ласкающую ладонь. Всё его тело было натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть.

Младший выпрямился и, глядя старшему прямо в глаза, медленно, демонстративно облизал собственные пальцы, а затем перенёс их ниже. Он действовал медленно, давая привыкнуть. Сначала один скользкий от слюны палец осторожно вошёл в узкое кольцо мышц. Чанбин замер на мгновение, ощущая это инородное вторжение, а затем его тело непроизвольно сжалось вокруг пальца, отзываясь горячей пульсацией. Хёнджин замер, давая ему время, и начал нежно поглаживать его изнутри, разрабатывая тесные, податливые стенки. Чувство было странным — немного жгучим, но остро-волнующим, как обещание чего-то большего.

— Расслабься, блядь… — прошептал младший, и его голос был полон нетерпеливой нежности. Он ввёл второй палец, на этот раз грубее, и старший застонал уже протяжно, запрокинув голову, а его дыхание стало поверхностным и быстрым. Чанбин чувствовал, как его растягивают, как внутри, в глубине живота, зарождается новое, томительное, ноющее чувство удовольствия. Хёнджин плавно, но уверенно трахал его пальцами, скрещивая их, грубовато разводя в стороны, чтобы растянуть тугую плоть для большего. Свободной рукой он продолжал дрочить член старшего, водя по всей длине, от основания до чувствительной уздечки под головкой, отчего с неё стекала на живот прозрачная ниточка смазки.

Убедившись, что тот достаточно раскрыт и готов принять его, младший убрал пальцы. Он быстро освободился от собственной одежды, и его член, такой же возбуждённый и горячий, коснулся бедра старшего. Хёнджин навис над ним, опираясь на одну руку, и направил свой орган в подготовленное, раскрытое отверстие. Головка уперлась в тугое колечко мышц, и Чанбин зажмурился, ожидая боли. Но младший вошёл медленно, миллиметр за миллиметром, давая телу время принять его, впустить в себя. Это было чувство запредельной наполненности. Горячая, гладкая плоть раздвигала его изнутри, натягивая каждую клеточку, запуская по нервам целый каскад ощущений: лёгкое, восхитительное жжение, глубокое давление и ослепительное удовольствие, которое росло с каждым сантиметром.

Когда Хёнджин вошёл полностью, до самого основания, и их лобковые кости соприкоснулись, они оба на несколько секунд замерли, тяжело дыша. Чанбин чувствовал, как внутри пульсирует чужой член, как вибрирует всё его собственное нутро, жадно сжимаясь вокруг этой живой, горячей плоти. По телу разливалось тепло, стирая все границы между ними.

Младший начал двигаться. Медленно, плавно, почти полностью выходя и так же плавно погружаясь обратно, он ловил ритм, под который тело под ним начинало двигаться в ответ, непроизвольно приподнимая бёдра навстречу каждому толчку. Это была не борьба, а танец. Влажный и горячий звук их соединяющихся тел наполнил комнату. Хёнджин наклонился и поймал губами губы старшего. Поцелуй был глубоким и жадным, но в то же время удивительно нежным. Их языки сплетались в такт движениям бёдер.

Внутри Чанбина всё сжималось всё сильнее, удовольствие концентрировалось в одной точке, становясь почти невыносимым. Младший изменил угол, и головка его члена стала задевать простату — тот самый чувствительный бугорок внутри. С губ старшего сорвался громкий, неконтролируемый вскрик, его тело выгнулось дугой. Сладостная судорога начала волнами расходиться из этой точки по всему телу, скручивая мышцы живота и паха. Семя изверглось толчками, горячими белыми каплями растеклось по его собственному животу и груди. Стенки его ануса ритмично сжались вокруг члена Хёнджина, и это стало последней каплей. Младший сделал ещё несколько глубоких, судорожных толчков и с глухим стоном излился внутрь, заполняя нутро старшего горячей, пульсирующей спермой. В этот момент не было ни прошлого, ни будущего, ни прозвищ, ни боли. Только они двое, слившиеся в единое, дрожащее от удовольствия целое.